Это я - Бильченко

Куросава. Ран. Лир. Когда ты сталкиваешься с чем-то по-настоящему великим и прекрасным, с чем-то, абсолютно совершенным и по форме, и по содержанию, сказать становится абсолютно нечего, кроме одного: это великолепие находится за пределами нашего языка. Дзидай-гэки Акиры Куросавы "Ран" (яп. "хаос", "смута"), вышедший в свет в 1985 году, считается жемчужиной так называемого "неошекспиризма" (истории постановок Шекспира в мировой культуре, включая те, что предполагают изменение аутентичного кода в новом контексте). Впрочем, несмотря на то, что Куросава, сопоставляя классический образ шекспировского Лира со средневековым японским даймё Мото Мотонари (конец 15 - начало 16 вв.), десять лет проводит в библиотеках и архивах, самолично делая прекрасные картины к своему будущему фильму, осуществленное им включение европейской трагедии в традиционный японский контекст костюмированной исторической драмы никоим образом не принижает самого Шекспира. Мотонари связан для Куросавы с тривиальной легендой о трёх стрелах, которые можно сломать по отдельности, но нельзя пучком. Психологическую деконструкцию этой легенды и осуществил Куросава, сказав: "Когда я прочитал, что три стрелы вместе - непобедимы, это перестало быть правдой для меня. Я начал сомневаться, следовательно, мыслить: дом богател, а сыновья были смелыми. А что, если у этого выдающегося человека были плохие сыновья?» (“When I read that three arrows together are invincible, that’s not true. I started doubting, and that’s when I started thinking: the house was prosperous and the sons were courageous. What if this fascinating man had bad sons?” (цит. по: Peary, 1986; перевод мой - авт.). То есть, Куросава своей абсолютной смелостью, на которые способны только титаны искусства, перевернул историю: по хроникам, Мотонари был успешным правителем, жившим вдалеке от Киото и разделившим царство между тремя сыновьями. Впрочем, в эпоху его правления ничего примечательного не произошло, что и насторожило пылкого и пытливого режиссера, способного мыслить в состоянии отстранения от узнаваемой реальности, вне стереотипов и стандартов, в режиме странности и чуда. Благодаря этой чудесной способности сближение Куросавы с Шекспиром стало не жалкой культурной адаптацией, а слиянием гениев и титанов духа: усилиями гениальной личности Куросавы перепрочтение Шекспира лишено пошлой формы "диалога культур", которым сегодня называют любое изнасилование первоисточника или его читающего в пользу фантазий власти или самого чтеца, но представляет собой нечто, созвучное конгениальному переводу: Рильке - Цветаевой или Гете - Пастернаком. От Востока Куросава берет статику сцен и эпический размах, коллективизм, преданность, Империю, былинную широту происходящего, плоскость равнин и остроту гор. От Запада Куросава берет динамику чувств, личный лиризм, внимание к индивидуальности, психологизм, драматический конфликт, небо медитации как небо Аустерлица, муки совести и покаяние. Нет только Европы или только Японии, только горизонтали мифа или только вертикали драмы: в подлинной трагедии, которой предстает это кино, есть всё и сразу: от бесконечной панорамы истории, обращённой в вечность, до индивидуального взмаха руки шута у трона короля или поскальзывания на скале ноги слепого, выпускающего из рук в ущелье икону Будды в знак того, что в процессе войн за власть и в непрерывной жажде смерти как источника наслаждения люди потеряли Бога. Конечно же, семиотический треугольник "Лир - Шут - Корделия" является классическим, но Куросава заставил взглянуть на него ещё глубже. Когда мы кого-то любим по-настоящему, мы не боимся критиковать его и говорить ему правду о его слабостях. Когда мы любим человека, мы можем подтрунивать над ним, потому что он нам дорог. Когда мы любим Родину, мы можем высмеивать глупость ее чиновников. Когда мы любим традицию, нам претят официальные скучные формы её интерпретации и т.д. Любя Бога, мы нередко вступаем в конфликт с церковью.

Вот так будет выглядеть книга. Огромное спасибо за помощь в дизайне, Алексей Салтыков. Замысел - мой, воплощение - Алексея Васильевича. Благодарности моей нет предела. Также огромное спасибо за предисловие и послесловие, Ася Коныхова. Мне осталось доплатить самиздату, который я выбрала, 10 000 (тянет на 20 000). Думаю, я справлюсь, учитывая Вашу помощь. Безмерная вам благодарность, друзья. Мы - лучшие. Мы реально за правду. Я не хочу приобщать к поименной благодарности весь круг людей, в дружбе и полемике с которыми писалась эта повесть (или роман, но короткий, назову "повесть"), чтобы никого не подставлять, но мне никогда уже этого не забыть. Я растрогана. Осталось завершить короткометражку, и план творчества на сегодняшний момент выполнен. Я стараюсь отказываться от проектов, в которых мне работать стало тесно, душно и неинтересно. Времени у меня немного, его лучше отдать творчеству, любви и дружбе. И свободе, разумеется. Памяти всех павших от собственной глупости посвящается... Именно - так. Именно на языке юмора, секса, травмы и нелепости сегодня только и можно говорить о подлинной трагедии подлинные нетривиальные вещи. Автор.

В вёрстку запущена моя повесть "Я не стрелял в твоего Влада". Издатель долго придумывал аннотацию, но она вышла слишком пресной. Я долго выделяла цитаты из предисловия филолога, но предисловие вышло слишком умным. В итоге я написала аннотацию сама, что для меня является очень сложным делом, потому что я патологически не умею говорить так, чтобы одновременно было непресно, умно, просто и провокативно. Чтобы читатель захотел открыть вторую страницу. Больше не могу думать, выкупила пачку от волнения. Наверное, будет так. "Украина. Россия. Европа. Площадные протесты. Подполье. Война... Действие сюрреалистической повести Евгении Бильченко "Я не стрелял в твоего Влада" происходит одновременно в нескольких местах и в нескольких временах, кружащихся в библейском калейдоскопе катастрофы великой цивилизации. Четверо типичных постсоветских романтиков, трое парней и одна девушка, оказываются заложниками этой катастрофы и пленниками собственных иллюзий. Но когда-то наступает прозрение. И в нем страшно себе признаться. Как выжить после краха всех надежд? Подчиниться государству? Продаться рынку? Сгнить заживо в депрессии? Или просто дать себя убить? Если самоуничтожение - единственный способ выживания в тотальной Пустоте сознания, то кто в кого стрелял? Мы не найдем здесь однозначного ответа, но узнаем себя и... ужаснемся. Таков эффект шоковой терапии. Все события вымышлены, все совпадения случайны". Я надеюсь, вы это захотите прочесть? И ещё раз ОГРОМНОЕ СПАСИБО ВСЕМ, КТО ПОМОГ И ПОМОГАЕТ.

Дорогие друзья, как и обещала, сегодня, 25 апреля, перевела 10 000 из собранных нами средств на публикацию своей повести "Я не стрелял в твоего Влада" в самиздат. Спасибо всем, кто меня поддерживает, я оправдаю ваши ожидания. После подготовки макета будет ясно, сколько ещё добавить. Возможно, эта сумма будет больше, чем наши 8500, о чем я вам сообщу заранее. Ещё раз спасибо всем за помощь и соучастие. Мне это важно.

БЖ. Буря По мотивам Пьера Огюста Кота Двое бегут под ливнем: не знают, куда спастись. Двое стоят (иллюзия бега), под ногами - земля - слизь. Я говорю тебе: не беги, всё равно этот бег в высь Обваливается во глубь: это и есть жизнь. А ты и так не бежал - стоял. Ибо: куда бежать, Если минута капает - кровью тельца - с ножа? Так режут мясо, кромсают дни, так раздирают пасть Левиафана: всегда есть дом, будет где в нём пропасть. Двое стоят под солнцем: мокрым от слёз дождя. Время, обёрнутое в пространство, перетекает в миф. Вечность опередив, в агонии пляшет мир. А я не знаю, куда бежать, чтобы снова спасти тебя. 25 апреля 2026 г.

БЖ. Единица У неё - два мужа и два гражданства, два паспорта, две страны, Две истории заблуждений, две соответствующие сосны, Два полюса убеждений, две Азии, две Европы, Две пары ключей от дома, два дома, потом - два гроба. У неё - десятки недель, сто пятниц, тысяча зазеркалий, Миллионы Джордан и Бруно дробятся в её бокале. Триллионы молекул: со счёта сбились сыщики, что искали, Где здесь истина, где брехня, где церковь, а где камень. Когда, растворившись в самих себе, она, наконец, отбросит Одно, второе копыто, третье (крыло), опростоволосив Вселенную постригом в Пустоту, в - что ни на есть - ничто, От неё останутся сто - и плюс! - дорогое одно пальто. И десятки, тысячи, сотни тысяч сонмов чужих ребят Раздерут на атомы, примеряя: там же внутри - ад. Один ад - и один рай. И множеств - провал - без дна... А между ними - песец перстом (крестом) - лишь она - одна. (PS. А на самом деле - какая боль: Она и она - вничью у себя: ноль - ноль). 25 апреля 2026 г.

Написала 24 страницы полного разгрома традиционализма Юлиуса Эволы... По Антонену Арто. Там всё ясно. Нет, я не оскорблённая левачка и не психическая феминистка. Просто... Эволианская Традиция не умеет смеяться, её боги не грешат, не кашляют, не сношаются, не пьют, не курят. Традиция без карнавала - это паранойяльный бред для потенциальных убийц. Это не миф, это - режим Муссолини, где тигры ходят строем и рычат с Олимпа. Он - больной невротик, который просто боялся женщин и юмора. Шакти не "извивается вокруг Шивы, как вокруг своей оси, показывая ему преданность". У нее - своя ось. Она его ею приводит в движение, иначе он так и будет сидеть и втыкать в космос. Короче, Эвола - это предательство традиции в исполнении каких-то адски серьезных фашистских чиновников, которые ненавидят Рабле и Боккаччо. PS. Я уже молчу, что с точки зрения коммунизма и христианства Эвола давно продал свои традиции на рыночные сувениры и бюрократические машинки. У него нет Человека, просто человека, Богочеловека вместо богов и богинь. PS. Эвола никогда не был женат и не имел детей. А вот теперь всё.

Смех Корделии, или Пощекочи Тигра Вчера я написала слишком длинную и весьма путаную философскую рецензию на спектакль "Короля делает свитер" (режиссер и главная роль: Борис Драгилёв, проект литературных театров, бурлеск по мотивам "Короля Лира" Шекспира). В этой рецензии, которая набрала много лайков и потащила за собой шлейф заумных комментариев, было слишком много сложных слов, которые понимаю одна я (я как раз их понимаю, я нарочно так выражаюсь, если есть желание). Сегодня я хочу написать кратко, понятно и очень жёстко. Поэт Антон Кобец как человек, мыслящий предельно нестандартно, заметил, что, несмотря на всё своё патриотическое упрямство, я не являюсь жестом готики. Я - не шпиль, устремлённый в небо, хотя по худобе, патриотической абсурдной вере и драматизму вполне подхожу. То есть, Кобец очень четко, в отличие от многих, понял, что я - не вертикаль. Я, говорит он, по взбалмошной воле и по карнавалу подхожу под завиток рококо. Да, а что это я всё о тебе? Я сейчас о Борисе пишу. Точнее, об этой пьесе и эпизоде, который потряс. Корделия рожала над папой. В общем, если быть предельно ясной, Корделия у Лира - это готика. Она на полном серьёзе протестует против того ханжества, чинопочитания и дутого пафоса, который устроил вокруг своей персоны Лир, чтобы никто не заметил, насколько он одинок, слаб и неуверен в себе. Величие трона и ложь лести придворных компенсируют ему его метафизическую импотенцию и огромную внутреннюю дыру, которую он скрывает от себя же при помощи своих атрибутов дурацких. Когда Корделия - серьёзна (готика), она впрягается в эту борьбу диссидента против заскорузлой системы, честной женщины против деспотичного мужчины и, тем самым, тут же попадает в круговорот драмы, в вечный бег по замкнутому кругу от власти к протесту и обратно, от семьи в феминизм и обратно. Готика становится частью действа, ведущего к смерти, предсказуемой частью бессмысленной погони. Корделия должна смеяться. Когда женщина смеётся над всем этим дутым цирком (а это цирк), она не просто неуязвима. Она не просто показывает, что король - это стареющий дядька в другом свитере, которого сделала и предала его свита. Она разрывает все шаблоны. У Драгилева Корделия выползла на сцену в невменяемом состоянии и устроила фарс посреди официоза. Смех Корделии - в отличие от гнева - показывает, что она, несмотря на эти убогие невротические приколы, ПО-НАСТОЯЩЕМУ ЛЮБИТ СВОЕГО ОТЦА, но любит его таким, как он есть, голым и смертным, кашляющим и болеющем, а не в его в воображаемом величии, как он сам того хочет. Так, мы любим Родину как она есть, вне официозных искажений традиции. Так мы смеемся в лицо смерти. Комедия переводит действие из режима воображаемой драмы в режим настоящей трагической любви, которая кричит от боли даже в смехе. Сегодня я добила труды некоего Юлиуса Эволы, это прообраз моего героя из повести Грюни - пафосного федерального блогера, женоподобного домашнего паренька, который полагал мужчину... тигром. И это на самом деле очень смешно. Не грустно, не страшно, а смешно и как-то жалко дурака Эволу, с его фантазиями о смелых тиграх и преданных им неполноценных женщинах. И я назвала свою критику "Пощекотать тигра". А что ещё остаётся делать? Корделия "пощекотала" Лира, потому что всерьез это казённое, чиновническое искажение великой традиции монархии, в центре которой стоит растерянный мужчина с огромной нехваткой любви и зачем-то в короне, - воспринимать невозможно. В таком смысле - браво. PS. Но первую рецензию тоже прочтите, я там адски умная женщина 😀

Камрады, что происходит уже несколько дней с дом.ру? Питер, центр. У меня, например, нет домашнего кабельного интернета с 20 апреля, по телефону отвечает робот, мастер не спешит. Такого раньше не было. В свете проходящей монополизации провайдеров, какой советуете подключать? На кого менять Дом.ру, если у меня к нему подключено на автомате всё здание? Как вы понимаете, на прерывистой в свете угрозы БПЛА раздачи мобильной связи ноуту много не наработаешь. Вообще, задам наболевший вопрос, вне политики. Что у нас уже даже не с телегой и не с абсурдной глушью мобильной сети, что, черт возьми, у нас с провайдерами происходит? Кто-то может сказать, вне тех клише, что идут по новостям? Дом. ру - не Кастанеда, зачем его в стоп-список? Дом.ру, у вас есть живые люди на телефонах? Как с вами общаться или хотя бы вас поменять, пока есть, на что? 😀 Конечно, в это трудно поверить, но на земле русской ещё остались люди, которые не сидят только ВКонтакте или только в Максе. В это очень трудно поверить, но такие люди есть 😀. И им нужна нормальная связь, а не вот это вот всё.

Борис живёт классикой в оптике юмора как трагикомического, что делает классику интимной экзистенцией - минуткой, открытой вечности. И потешной. И трогательной. И священной. И бытовой. Любовь - это состояние, при котором разнице между низменным и сакральным становится не важна, ибо Корделия - эта жгучая смесь преданной Антигоны и язвительной Медеи - любит в любимом человеке все: и как он сморкается, и как он молится. Потому любовь не льстит. Любовь насмехается над любимым, переводя его из режима идеализации в режим сострадания и принятия. Истинная комедия - выше трагедии. Умеющий написать комедию, напишет и трагедию, не умеющий же шутить сделает трагедию скучной. Сны в летнюю ночь рождаются от комического эффекта трагической, то есть, - настоящей любви. А всё настоящее, подлинное, Реальное, полное страстей есть, тем не менее, великая Пустота, ибо за каждым многообразием вещизма и вкусовщины Кустурицы, Арто или Феллини прячется страшный черный квадрат Малевича: голый свитер самости, взятый в качестве единственной кожи, жалкого, но стойкого, эпидермического плаща. Актеры у Бориса играли в коже смерти - в мусорных пакетах. Они и были той самой либидинальной пленкой, той яблочной кожурой над раскаленным хаосом, которая давно трещит по швам, шуршит и царапается, надрывая границу между смехом Рабле и криком Мунка. Король обретает самость, осуществляя прыжок к Богу из пустоты, без опоры на свиту, но исключительно в свитере совести.

"Короля делает свитер": рецензия на один странный спектакль о юморе, смерти и власти. Извините, что я начинаю рецензию на спектакль "Короля делает свитер", который поставил известный актер Борис Драгилёв, неожиданной благодарностью тебе, мой друг и коллега Алексей Салтыков, за великолепную фотосессию в духе стадии зеркала Жака Лакана. Не могла не принарядиться на премьеру спектакля моего замечательного современника. Не могла не сыграть в психоаналитический бег по замкнутому кругу за собственными двойниками. А теперь - к делу. Луи Марен, французский философ и семиотик, учитель Жана Франсуа Лиотара, написал великолепный текст о Людовике XIV и Версальском дворце - "Портрет короля". В этой книге говорится о том, что знаменитый классицистический французский парк отражается в глазе короля, а король отражается в нем. Это значит, что короля делает свита: атрибуты могущества как знаки порождают значения власти, обеспечивающие королю - нагому, слабому и больному человеку, человек смертному, - его бессмертие в истории как воображаемую реальность. Короля нет: король - это Символическое и Возвышенное, рождающееся из лести, казни и похвалы. Правитель как субъект идеологии - пустое означающее, подобное героине фильма Луиса Бунюэля "Этот смутный объект желания". Мы наделяем это означающее собственными страхами и надеждами, фантазмами и драйвами, ужасом и восторгом, отвращением и поклонением. Король, вождь, император - это симулякр, знак знака, собственная двойная интерпретация в буклете метафор государства, в наборе драгоценностей из бесчисленных сокровищниц внешних символических маркеров Отца Народа. Но, стоит оголить короля (а король-то - голый!), и выясняется, что любой Людовик - попросту старый больной человек, цепляющиеся за комплименты, как за компенсаторы внутренней неуверенности. Просто - травмированный человек. И этот человек - устал - и хочет семейной тихой любви, боясь себе в этом признаться, ибо любой невротический догматик боится настоящего чувства и прячется от нехватки. Именно поэтому выступивший сегодня в качестве режиссера Борис Драгилёв рассказывает нам, что происходит с таким расколотым субъектом, как шекспировский король Лир, в момент обнажения, снятия всех атрибутов и означающих. Сначала - растерянность, страх вакуума, ужас перед пустотой. Затем - осознание и принятие, перекидывание через бездну моста. Было бы в спектакле - только это, мы бы имели чистого Шекспира. Но Борис пошел дальше и решил превратить трагедию - в фарс, в бурлеск, в гротеск, в балаган, в буфонаду. Тот, кто не понимает великой очистительной функции смеха, вряд ли осознает, зачем это делается. Милан Кундера сказал: в день, когда Панург не сможет рассмешить, наступит полная победа фашизма по всей земле. Антонен Арто сказал: юмористическая поэзия - это и есть настоящая поэзия, крик театра, его сакральный ужас, его священная чистая тошнота, его стихия и его смертное страдающее тело. Жорж Батай же сказал примерно следующее: наше умение смеяться над трагедией, героями которой являемся мы сами, - это наше умение смеяться над самими собой смеющимися, то есть, - это неизбежное диалектическое, возвращение к самой трагедии, но на новом витке, когда смерть перестает быть пафосным героическим клише, а фатальный риск становится комическим, отчаянным в своем комизме, избыточным наслаждением. Роль смеха как спутника дионисийской трагедии очень хорошо понимают на войне. Недаром к Борису пришли и бывшие военные. Именно смех над смехом делает для нас традицию Символического и Возвышенного своей, домашней, интимной, неотъемлемой. Именно таким одомашненным и родным выглядит мир Шекспира в режиссерской постановке Бориса Драгилева, переводящей абстрактную метафизику былых эпох в бытовую потасовку, в щемящее состояние современности, в нечто, что происходит с каждым. Смеются только над родным. Классика не выживает, как сказал Арто, если становится музеем. Классика - не питерский камень, как повторял Мандельштам, а пробивающаяся сквозь него хилая, но упрямая, зелёная молодая травка.