РАЗЗАКОВ. СПРЯТАННАЯ ИСТОРИЯ

59. Постепенное сворачивание проекта «советский социализм» началось после смерти Сталина для чего, собственно, и понадобилась десталинизация – сначала хрущёвская (1956-1964), а затем и горбачёвская (1987-1991). Над её внедрением в массы работали опытные политтехнологи, причём не столько советские, сколько зарубежные, которые на разоблачениях Сталина и всего периода его правления, что называется, «собаку съели». И тот же Александр Яковлев, который не один десяток лет отработал в пропагандистских структурах, был ярким примером такого политтехнолога, который учился этому не только в СССР, но и на Западе – в США (имеется в виду его годичная (1958-1959) стажировка в Колумбийском университете, где он постигал азы политического плюрализма под научным руководством его автора Дэвида Трумэна (1913-2003)). Что такое «политический плюрализм»? Говоря простым языком, это то же наеб…во, но более изощрённое. Говоря по-научному, это «принцип, содействующий существованию многообразия политических сил с конкуренцией между ними за представительство в органах государственной власти». Как сообщает Википедия: «С марксистско-ленинских позиций политический плюрализм выступает не столько как подлинное отражение многообразия взглядов, сколько как ИНСТРУМЕНТ БУРЖУАЗНОЙ НАДСТРОЙКИ, обеспечивающий господство частной собственности и правящих классов. Формальное признание множества партий и движений зачастую создает иллюзию равенства, тогда как реальное распределение ресурсов и влияние остаются в руках экономически привилегированных групп. При этом «дискурс» ограничивается рамками, не затрагивающими принципы частной собственности, что отсекает от легитимного политического процесса любые требования о социализации ключевых отраслей экономики или установлении диктатуры пролетариата.

Под зорким оком...

Продолжение «Еврейской «крыши» Высоцкого». 58. И снова вернёмся к Владимиру Высоцкому, который через шуточки-прибауточки в своих песнях то ли сам, то ли по заданию, избирательно шутил над советскими (шире – русскими) символами: где-то посмеётся над Пушкиным, где-то – над ГУМом, где-то – над госТВ, по которому транслируют не его песни, а песни в исполнении Иосифа Кобзона («…отдых в Крыму, ураган и Кобзон») и Муслима Магомаева («…и Магомаев поёт в КВН»). И в силу того, что определённой части аудитории (и особенно молодёжи) нравилось такое зубоскальство, популярность Высоцкого не затухала, а только набирала свои обороты, что тоже могло иметь искусственный характер – то есть КОНСТРУИРОВАЛОСЬ в определённых кабинетах с окнами, выходящими на Старую площадь и площадь Дзержинского. Там ценился талант барда по РАЗВЕНЧАНИЮ привычных символов, которые так были дороги миллионам советских людей. Так называемые «прогрессисты» считали эти символы архаикой – устаревшими. Как и сам социализм в целом. Поэтому такие люди, как Высоцкий, в этой среде ценились на вес золота. Ведь бард в своё время (в юности) не пошёл в строители (поступив в МИСИ) – там надо было СТРОИТЬ. А ему нравилось - РАЗРУШАТЬ. Причём неважно что: символы, историю и т. д. Поэтому он бросил институт (через полгода) и пошёл в артисты. Но опять же не в официозные, а устроился в «Таганку»/«Каганку», которая была создана для РАЗРУШЕНИЯ всё тех же советских символов, причём не только в театре. Влиятельные кураторы этого театра с обеих площадей были заинтересованы в том, чтобы постепенно разрушить советское мироустройство («Данию-тюрьму») и на его развалинах построить другой мир. Что он из себя представляет, мы воочию видим сегодня. Это новый вид рабства, но теперь уже в цифровом его варианте, из которого вырваться на свободу будет гораздо труднее, чем из «треклятого советского тоталитаризма».

Напряжение не ушло, оно просто сменило форму, стало липким, вездесущим, как предчувствие новой, еще более страшной беды. И пришло тихое, леденящее душу осознание. Стало хуже. Всем. Стало страшнее. Пропала большая цель, а без неё жизнь превратилась в судорожную гонку за выживание, где каждый сам за себя. Но в этом нет несправедливости. Нет. Они это заслужили. Каждый из них. Те, кто продавал. Те, кто покупал. Те, кто молчал. Те, кто радовался падению колосса, не понимая, что на нём держались они все. Вся планета это заслужила. Потому что в тот момент человечество как вид расписалось в своей окончательной никчемности. Оно доказало, что любая великая идея, любая жертва, любой порыв к чему-то высшему будет неизбежно предан и продан за миску похлебки и блестящие бусы. Это проклятие не одного народа. Это клеймо на всей цивилизации. Всемирная, космического масштаба неблагодарность. Приговор, который они вынесли сами себе и теперь отбывают, барахтаясь в мире, лишенном надежды. Мире, который они сами и создали в тот день, когда за бесценок спустили с молотка самую дорогую победу в своей истории. И земля носит на себе этот позор. И тишина после этого предательства оглушительнее любой войны».

Говорят, был в Душанбе один старик. Звали его Фарход Рахмонов. Он не был ни партийным бонзой, ни пламенным диссидентом. Он был геологом. Человеком, который всю жизнь ходил по крыше мира, по Памиру, и читал историю планеты по трещинам в камнях и слоям пород. Он видел следы древних океанов там, где теперь лишь выжженное солнцем плато, и мог по цвету глины рассказать о катаклизмах, случившихся миллионы лет назад. Однажды, уже в конце девяностых, когда вокруг всё рухнуло, когда полыхала гражданская война и брат шёл на брата, его, уже седого и согбенного, спросил какой-то заезжий журналист: «Отец, как же так всё вышло? Кто виноват?» Фарход Рахмонов долго смотрел на свои руки, покрытые старческими пятнами и въевшейся каменной пылью, а потом тихо, словно боясь потревожить спящих в горах духов, сказал: «Планета не прощает двух вещей: глупости и неблагодарности. Человечество затеяло однажды великий геологический сдвиг. Оно пыталось построить новый материк на иных законах. И когда на этот неокрепший материк обрушился самый страшный тектонический удар за всю историю – разлом, дошедший до самого ядра, – он выстоял. Он умылся кровью так, как не умывался ни один континент, но выстоял и сломал силу удара. А потом… потом дети тех, кто выжил в этом разломе, решили, что камень, на котором они стоят, слишком серый и жесткий. И они продали его. Не врагу, нет. Они просто раскрошили его на гравий, чтобы посыпать себе дорожку к рынку, где торгуют чужими побрякушками». Он помолчал, а потом добавил, и в голосе его не было злобы, лишь безмерная, вселенская усталость: «Не вините никого. Земля просто стряхивает с себя тех, кто не достоин ходить по ней. А мы оказались недостойны. Все мы». *** «И Земля молчит. Она стара, и память её – это не письмена и не хроники, а шрамы на теле: борозды от ледников, оспины от метеоритов, язвы высохших морей. Но есть на ней один шрам, невидимый глазу, но самый глубокий и гноящийся. Шрам от величайшего в истории предательства. Человечество, в своем вечном, суетливом копошении, однажды почти дотянулось до звезд. Не в ракетах – в идее. Оно породило чудовищный, титанический проект, выстраданный в муках, омытый кровью поколений. Этот проект, со всеми его уродствами и ошибками, совершил невозможное. Он в одиночку сломал хребет абсолютному, концентрированному злу, какого планета не видела никогда. В самой страшной, в самой кровавой, в самой истребительной бойне за всю историю своего существования, он победил. Не просто победил – он вырвал сердце тьмы и заплатил за это цену, которую невозможно осмыслить. Десятки миллионов жизней, сожженные города, испепеленные поколения – всё было положено на алтарь. Не ради вождей, не ради лозунгов, а ради смутной, но великой надежды, что мир может быть другим. Что человек – это не просто вечно грызущийся за кусок плоти хищник. И что же стало с этой жертвой? Что стало с этой победой, оплаченной такой безмерной кровью? Её продали. Не враги сокрушили в бою. Не стихия смела с лица земли. Её растащили по кускам сами наследники победителей. Бездарно, пошло, буднично. Великую трагедию и великую мечту разменяли на джинсы, жвачку и право смотреть по телевизору, как красиво живут те, кто стоял по другую сторону. Продали за право бездумно потреблять, за блестящую фольгу чужих обещаний, за иллюзию личного, мелкого, скотского благополучия. Это было самое неблагодарное и черное деяние в истории. Предать память отцов, сгоревших в танках. Предать дедов, замерзших в окопах. Осквернить саму суть их жертвы, заявив, что всё это было зря, потому что вон там, за горизонтом, есть сто сортов колбасы. И сначала была эйфория. Пьянящее чувство освобождения от чего-то большого и требовательного. Пир на костях титана. Но похмелье оказалось страшнее любой тирании. Когда туман рассеялся, они огляделись. И увидели, что мир не стал лучше. Он стал злее, циничнее и опаснее. Хрупкое равновесие, державшееся на страхе перед двумя гигантами, рухнуло. И в образовавшуюся пустоту хлынули мелкие, алчные хищники, позабытые распри, древняя ненависть. Мир не стал свободнее – он стал развязаннее.

❗Прямая трансляция❗ Встреча с Фёдором Раззаковым Тема трансляции: Лермонтов: близость развязки, советские хазары и манипуляторы из КГБ Смотреть в "RuTube" Смотреть в "YouTube" 👇👇👇

57. Возвращаясь к книге А.Синявского «Прогулки с Пушкиным», отметим, что целью её появления на свет было вызвать скандал в русском эмигрантском обществе, которое воспринимало Пушкина «академично», а Синявский эту «академичность» разрушал (это же самое делал и Высоцкий). Не случайно Роман Гуль назвал этот стиль «хамским»: «В этой, на мой взгляд, именно хамской (в библейском смысле, конечно!) книге примечательно не то, что о Пушкине написал Абрам Терц, а как он пишет о Пушкине…». Как написано в одном исследовании: «…Вольный тон Синявского для первой русской эмиграции — воплощение всего худшего, что принесла в культуру Советская власть (даром что та отправила автора за решетку и сделала невозможной его жизнь на родине), его легкомысленное обращение с Пушкиным — поругание той России, которую «первая волна» унесла с собой. Синявского обвиняют одновременно в русофобии, в святотатстве и в пособничестве большевикам: всякий, кто посягает на Пушкина, выбивает меч из рук хранителей памяти о «настоящей России»…». Именно это и было целью выхода в свет книги Синявского: внести раскол в эмигрантскую среду. В этой книге «солнце русской поэзии» представал в разных образах – в том числе и в образе диссидента, равного по своему значению советскому зэку, отсидевшему срок в ГУЛАГе. Не случайно на обложку книги был помещён рисунок художника Михаила Шемякина (кстати, друга Высоцкого): бородатый зэк в ватнике и треухе и рядом поэт в цилиндре и с узнаваемыми бакенбардами. Тени, которые отбрасывают эти двое, сливаются в одну. На самом деле уместнее было бы поместить на обложку книги фигуры Герцена и Синявского, поскольку их тени тоже сливались в одну, а управляли этой общей тенью люди с Фонтанки и Лубянки. Короче: «Тень, знай своё место».

Сутью чекистской операции было создание «тропы», по которой из СССР на Запад (во Францию) отправлялись бы литературные произведения, которые нельзя было напечатать на родине. В этом «Диктанте» главными героями были двое писателей: Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Со своей миссией они прекрасно справились: заработали себе такую славу на Западе (благодаря своему разоблачению и открытому суду), что им могли позавидовать многие их коллеги. По сути они стали первыми на этом поприще и диссидентское движение в СССР стало стремительно развиваться именно после суда над ними в феврале 1966 года. Естественно, под контролем КГБ, поскольку операция «Диктант» была его детищем и относилась к числу «дальних» - то есть была рассчитана на далёкую перспективу. В итоге, отсидев свой срок, Синявский был выведен на Запад (во Францию), где создал журнал «Синтаксис», который во многом шёл по стопам газеты А.Герцена «Колокол». Короче, спецслужбы (российские и советские) двигались в одном фарватере и создавали подконтрольные им издания для того, чтобы влиять на общественное мнение не только у себя на родине, но и за границей. В этих изданиях работали (и сотрудничали с ними) разные люди, часть из которых была заагентурена.

Андрей Синявский пишет... "Диктант".