режусыр

Это канал не о политике. Это канал про творчество, дзен, поток и профессию режиссёра. Дар речи ко мне так и не вернулся. Я не могу запостить на канале: «За что я получаю деньги? Часть 3». Кого вообще теперь волнует за что режиссёр получает деньги. То, что нельзя называть войной, разделило нас сразу во всем: на до и после, на за и против, на русских и россиян, на эмигрантов и тех, кто не смог сбежать из своей страны, на тех, кто стоит в очереди в икеи и теми кому и это пох*й - … в воздухе тотальное оцепенение. Иногда что-то типа подскочивших цен в магазине, или жизненонеобходимой икеевской акулы взбудоражит воздух, но эти сотрясения проваливают в сон ещё глубже… сон без сновидений, в анабиоз, в спячку - не вижу, не говорю и не делаю. НЕ ВИЖУ (и продолжаю делать вид, что ничего же не произошло), НЕ ГОВОРЮ, (и так всем все понятно что происходит, зачем наводить панику?!), НЕ ДЕЛАЮ (а что я собственно могу сделать?!). Когда-нибудь нас пригласят на спектакль, где одной из сцен будет интерпретация этого аудиофайла, который я вам отправил. На этот спектакль придут критики, соберутся зрители, мы собравшиеся будем плакать и переживать, сочувствовать, а возможно у нас даже случится от увиденного и услышанного катарсис и очень даже вероятно актрисе, изображавшую жертву в ноль позиции и эстетике отстранения, мы после представления будем аплодировать стоя и бесконечны благодарны за полученные от шоу эмоции … а критик скажет: «так не бывает! Ну не бывает чёрного и белого… не могут быть ублюдки такими ублюдками, в ваших ублюдках не хватает объема!». Я перепостил этот материал из канала Майкла Наки. 6 марта 2022 года в 23:53, я нажал на кнопку плэй и упал в бездну отчаяния, страха и бессмысленности искусства, театра, свежих круассанов и кофе по утрам, спорта, уюта икеи, удобства эплпэй, классных путешествий по Европе… - всего того с чем мы с таким завидным малодушием прощаемся сегодня - все это по большому счету становится бессмысленным в маленькой прокуренной комнатке ОВД… как и 51 статья. Нажми на кнопку и ты, посиди пять минут в одной комнате с тремя ублюдками и полуголой избитой девушкой, отчаянно защищающейся «отстранением и ноль позицией» - единственным способом сохранить себя и свое достоинство, который работает лучше, чем конституция и 51 статья. Если в тексте есть ошибки… хотя кому теперь до ошибок и до текстов вообще…

- Сука, отвечать будешь? - 51 статья. Звуки удара, вздох девушки. - Чмо, отвечать будешь? я хуже могу - 51 статья. Звуки удара. Это фрагмент аудиозаписи пыток в ОВД Братеево. Александра Калужских, которую избивали во время допроса, разрешила поделиться этим документом эпохи публично. Осторожно: это очень страшно слушать. Для всех пострадавших в этом ОВД мы собираемся найти бесплатную психологическую помощь. А для всех, участвовавших в избиении, мы планируем найти подходящую тюрьму.

За что мне платят деньги? Часть вторая Второй профессиональной функцией режиссера Немирович-Данченко выделяет режиссера как зеркало артиста. И, к сожалению, это до сих пор так. В русских театрах так принято: артист ждет от режиссера готового рисунка, прожитого рисунка роли, разжеванного текста. Некоторые хотят, чтобы режиссёр нашел определенные точки, всевозможные триггеры, помог найти образ. Режиссёр-зеркало - это личный коуч, личный психотерапевт, тренер, репетитор… слуга сразу всех господ… Разбор роли - это домашняя работа артиста и его профессиональное мастерство. Вот чему должен учиться артист в вузе: анализировать, сочинять, предлагать, вдохновляться и быть открытым, универсальным… горькая правда - таких артистов единицы. Даже очевидные вещи вроде тетрадки роли - это зашквар и нафталин. Подлинная функция режиссера – слышать и видеть то, что происходит на сцене. Все, что он видит и слышит, должно работать, звучать чисто, звучать в единой для всех форме - все должно соответствовать режиссерскому эталону - его чувству правды. У Станиславского было такое чувство правды, которое было присущее только ему, потому что правда происходящего относится к субъективной реальности. Для меня то, что происходит – правда, для другого – ложь и неправда. Для одного режиссёра актёр играет фальшиво и грубо, для другого - актёр работает в заданном способе существования. У Станиславского камертоном чувства правды был он сам. Это он с режиссерского столика кричал «Верю» или «Не верю». И если мы условились, что артист доверяет режиссеру, то фраза режиссера Верю/Не верю, или Плохо/Хорошо, или Да/Нет, или Туда/Совсем не туда – это и есть знаки для артиста, как знаки дирижера в работе с оркестром, как знаки регулировщика для автомобилиста. Если вы когда-нибудь видели, как работает большой симфонический оркестр и дирижер, то вы могли заметить, что большую часть времени исполнители в оркестре и дирижер работают. Дирижер отдает замечания, а исполнители их слушают. Но почему-то так не принято работать в театре. Меня невероятно смущают претензии артистов к режиссеру о том, что режиссер должен артисту создать «интересную творческую атмосферу», или устроить «в игровой форме интересно проходящие репетиции», или должен объяснить, во что бы то ни стало должен рассказать, «в чем основная сверхзадача персонажа». Артисты, обращаясь к режиссеру, который не отвечает их ожиданиям, говорят: «зачем нам такой режиссер?!». Но зачем мне такие артисты? Зачем мне артисты, с которыми скучно? И я считаю, что, конечно, можно помочь артисту – советом, разбором, указав ему на ошибки в логике действий. Но это жест доброй воли. Режиссер как зеркало артиста должен говорить только «да» или «нет» предложениям артиста. Если я могу показать лучше, чем артист, зачем мне такой артист? Если я могу исполнить эту роль лучше, чем артист, и понимаю ее лучше, чем артист, тогда почему бы мне самому не исполнить эту роль? Нет ничего ужаснее на репетиции, чем ленивые и неготовые к репетициям артисты.

За что мне платят деньги? Часть первая Последние события в моей творческой жизни еще раз показали необходимость уточнения, на каких правах я должен работать в театре и что становится предметом для договора, за что театры платят режиссерам деньги. Если честно, я не совсем разобрался еще в юридических тонкостях: так, например, оказалось, что есть существенная юридическая разница между тем, заказывает у режиссера заказчик (театр) услуги или вид работ. Даже в этом. Но речь пойдет не о юридических аспектах работы режиссера, а скорее о его функционале. Чем занимается режиссер? Владимир Иванович Немирович-Данченко определял режиссера как существо трехликое. С одной стороны, это толкователь, и эту режиссерскую функцию он ставит на первое место. Это работник театра, который становится интерпретатором пьесы, проводником между, автором и актером, а затем – автором и зрителем. Режиссер выявляет идею автора и берет на себя ответственность, что он эту идею понимает и готов ее пересказать для сцены (с напечатанного на листе бумаги текста - на сцену). К этой же функции относится и актуализация выбранного материала. Пьесы, написанные в одной эпохе, абсолютно по-другому начинают резонировать во времена других событий. И до совсем недавнего времени художественная функция режиссера в русском драматическом театре определялась ровно как художник, интерпретатор того или иного произведения. Я не сторонник того, что «Анну Каренину» нужно интерпретировать в 100 и 101 разы. Я не вижу смысл в обязательной профессиональной режиссёрской программе: выпустить своего собственного «Гамлета», не похожего на «Гамлета» Остермайера, на «Гамлета» Любимова. Я выбираю искать новый, интересный материал, материал, который невозможно поставить, либо ограничить будущий спектакль только темой для разговора. Я считаю старомодным режиссерским упражнением выкапывание из пьесы новых смыслов - иногда это далеко уходит в дремучие дебри, теорию заговора, и спектаклю совсем не помогает. Этим вот занимается режиссер-интерпретатор. Режиссеры-художники создают виртуальный мир, свою модель мира. Очень часто, к ужасу зрителя, от оригинального текста пьесы может остаться только пара запятых. Так и должно быть. Театр - далеко не библиотека.

Июнь. Пришло время последнего показа нашего спектакля. И у меня не поднимается рука написать «ПОСЛЕДНИЙ ПОКАЗ». Я физически не могу написать это. Это как подписать приговор собственному ребенку. Обманываю себя, подбираю, смягчая, формулировки: «КРАЙНИЙ», «ФИНАЛЬНЫЙ», «ОСОБЫЙ»… Нет, всё не так. Факт: показ нашего спектакля, действительно, П-О-С-Л-Е-Д-Н-И-Й… Но ведь этот спектакль обо мне: о моём детстве, о моей маме, о первой любви, о поисках, о троллях, которые плотно засели в моей голове… Больше всего в работе над спектаклем я боялся заблудиться в собственных ассоциациях - так много «точек соприкосновений» у нас троих: Ибсена, Пера и у меня. Помню, как что-то нашёптывало, насвистывало, надписывало, подсказывало мне: «Пер Гюнт»… Название будто летало в воздухе. Помню первую читку пьесы. Невероятное напряжение курса. Тихие, неуверенные голоса актеров. Текст казался непроизносимым, сложным, упрямым! Я никогда не знал, как можно поставить пьесу «Пер Гюнт»… Не знаю и сейчас. Родился спектакль - вот и всё. До сих пор, когда закрываю глаза, вспоминаю холодный, но нежный ветер Норвегии. Наш разговор с Ибсеном ещё не закончен. Я до сих пор мысленно задаю ему вопросы, а он, по мере возможности, иногда отвечает мне. Помню особую репетицию - абсолютное, всепоглощающее полуторачасовое отчаяние… Паника. Ничего не выходит. Нет ни капли надежды, что всё, что мы придумали, свяжется. Всё распадалось на отдельные элементы. Неужели всё зря? Неужели ежедневные десятичасовые репетиции приведут нас к «мертворожденному» спектаклю? Я просто сидел за столом в 39 аудитории и беспомощно пытался собрать последние силы: душили слезы, я не мог говорить. А узел затянулся сам собой. Нас словно вынесло на берег мощной волной северного моря. Конечно же, спасибо за это команде. Возможно, в скором времени я снова соберу команду, чтобы отправиться в длинное путешествие, не зная пути, закрашивая белые пятна на теле любимой пьесы, в поисках второй части Пера Гюнта.

Назад дороги нет. В лес. Подальше от людей. Пер Гюнт проклят и заочно осуждён на смерть с конфискацией имущества. Бежит Пер сломя голову, бежит, словно загнанный зверь. Теперь его дом - это пещеры. Если нет счастья среди людей, не попытать ли счастья с Троллями? Может быть, он и не человек вовсе, а нечисть? Да сколько же стоит душа? Грош-два? Продать бы её и получить "корону" Доврского деда! Не найдя признания в Хэгстаге, Пер подаётся к троллям искать счастья в пещерах. О чем же писал Ибсен? Кто такие же эти Тролли? В норвежском фольклоре тролли - мифические существа, оставшиеся норвежцам в наследие от языческих племён викингов. Чаще всего это злые существа, сулящие неприятности человеку: они крадут детей и подкидывают троллят, сбивают с дороги путников, одурманивают разум. Норвежцы по-разному представляют себе троллей. Что же такое тролли для меня? Какими будут тролли в нашем спектакле? Ответ я нашёл в более поздней пьесе Г. Ибсена «Строитель Сольнес». В одной из сцен Сольнес говорит о троллях, которые сидят внутри него. "Личные" тролли Сольнеса не дают ему покоя. Эта демоническая сила сильнее его самого. Такой подтекст превращает всё троллическое в пьесе из сказочно-фольклорного контекста в более тяжелый, личностный конфликт, где Сверх-Я борется с "ОНО" - неуправляемым животным подсознанием, с тяжелым глубоким сном. Пер Гюнт встречается с виртуальным миром своих страхов. Зайдя столь далеко, можно и заблудиться в дремучем подсознании... Пера отмаливает мать. В пьесе нет ни одного эпизода, где бы Пер не находился в конфликте с кем-нибудь. Он не может найти покоя ни в материнском доме, ни в хижине с любимой Сольвейг, не находит мира Пер и с Ингрид; ему плохо и среди людей, и среди Троллей, среди сумасшедших и среди бедуинов - он до конца один, до конца против всех.

Что же такое Норвегия? Норвегия - это вода... Вода во всех состояниях: она пропитывает землю Норвегии фьордами, льёт как из ведра с неба, сбивает с ног потоками горных рек, заносит снежными сугробами. Норвегия - это ветер... Ветер рождается где-то в горах, чтобы потом скатиться вниз на равнину холодным, но нежным потоком. Ветер гуляет в головах молодых норвежцев - настолько они свободны! Я завидовал смелости молодых людей, которые наплевали на обязанность учиться в университете или торопиться с выбором профессии. Норвежцы живут одну жизнь, и живут её для себя и в своё удовольствие. Свободны, как ветер, и перед ними весь мир... Норвегия - это чайки... Нигде я не видел столько белых птиц. Норвежские чайки - особые. Они больше, наглее и злее. Они не кричат - они истерично вопят. Не Ингрид ли вскрикнула от боли разлуки и предательства? - Нет, показалось! Это всего лишь чайка... Мир пьесы - мир каменных мужчин-исполинов, поросших мхом, и женщин-чаек - одиноких брошенных невест. С художником спектакля мы искали средство выражения гор и рек Норвегии; нас меньше всего интересовала историческая или фольклорная линия - мы искали ассоциации. Над музыкальным оформлением работал молодой композитор Олег Крохалев. Олег заставил этот спектакль зазвучать, и он зазвенел, засвистел, загудел дремучим норвежским лесом, холодным северным морем, доврскими пещерами.

Передо мной стопка распечатанных фотографий. Как бы я ни старался вывезти из Норвегии что-то большее, у меня ничего не получилось: я не смог поймать и записать на какой-либо носитель ни запах свежего морского воздуха, ни ощущение бесконечности мира, бескрайности его существования, ни нить беспрерывного общения с автором Пера Гюнта... Мне казалось, что Ибсен рядом, что он лично вызвался показать мне свою родину. Всё, что я вывез из этого большого путешествия, - стопка фотографий. Это моё сокровище. Из-за страха что-то пропустить я не выпускал фотоаппарат из рук: мне казалось, что я пропущу что-то важное... Пришлось изрядно попотеть, чтобы позже из всего этого хлама вымыть крупицы золота. Первое бесценное сокровище - иллюстрация к детской книге. К сожалению, я не запомнил её автора и даже музея, в котором я это обнаружил (возможно, это был Бергенский музей искусств). На рисунке изображён мальчик, который своей игрой на скрипке отвлекает Смерть, чтобы та не забрала больную мать мальчика с собой. Вот-вот он перестанет играть, его рука опустится от усталости, и Смерть победит. Схватка со смертью во имя жизни на несколько дополнительных минут. Небольшая иллюстрация к детской книжке стала для меня ключом к финальной части третьего действия, а с ней и ко всей пьесе. Сцена прощания с матерью - условный финал первой части пьесы. Пер Гюнт словно отыгрывает мать у смерти - дерзкая попытка убежать от неизбежного, обратить вспять поток времени. Вот-вот он донесёт мать, вот-вот он успеет... Но крошечное тельце Осе повисает на его руках. Финальная мизансцена первой части — "пьета наоборот". Пер Гюнт Пить хочешь? Подам я водицы. Тебе не расправить костей? Кровать коротка, - не годится. Была она прежде моей. В младенчестве в этой постели Лежал я в ночной тишине, И мы с тобой песенки пели, И сказки слагала ты мне. Пьета становится смертным одром Осе. В основу композиции спектакля легла картина Э. Мунка "Три возраста женщины". Я не знаю, стала ли пьеса "Пер Гюнт" источником вдохновения для Мунка. Но когда я вошёл в зал картин Мунка в музее Бергена, я ахнул, так как передо мной предстал не просто образ, а вся композиция будущего спектакля – главный герой и три женщины: чистая Сольвейг, сладострастная Ингрид и скорбящая Осе. Оставалось добавить некий ансамбль (а может быть, небольшой оркестрик?) персонажей из Хегстеда: жених-неудачник Мас Мон, вечно пьяный, жаждущий реванша кузнец Аслак, хозяин хутора... И, быть может, среди гостей на свадьбе появится ещё один персонаж - тот самый Олень, за которым гонялся шесть недель Пер?.. Три имени в Норвегии: Ибсен, Григ, Мунк. И все трое так тесно переплетены. Вот портрет сестры Мунка. Сотканная из света девушка написана болью художника: сестра умерла в пятнадцатилетнем возрасте от туберкулеза. Боль утраты сестры довела Мунка до "Крика" и "Автопортрета", который он написал, находясь в лечебнице для умалишенных. Невозможно оторвать глаз. Не Сольвейг ли это? Пер Гюнт Она как свеченька! Таких тут не видать. Глядит все долу, - не поймаешь взгляда. Одной ручонкой держится за мать, В другой - молитвенник. Получше надо К ней присмотреться. В картинах Мунка весь Ибсен. Здесь все герои: они идут по улицам Осло, или вот уже они закружились в сельском танце; рвут на себе волосы от неразделённой любви или стыдливо прячут ладошкой свою ещё детскую созревающую грудь от сладострастного взгляда взрослых мужчин... Неужели Мунк, Ибсен и Григ так тесно переплелись в своем в творчестве только потому, что они современники и соотечественники...

Вот я и в Шиене. Город, где родился Ибсен, располагается примерно в 100 километрах от столицы. Город небольшой, даже по меркам Норвегии. Современный Шиен, конечно же, мало похож на тот город, который видел маленький Генрик. Тротуары - только в центральной части, а в основной своей части город состоит буквально из месива грязи и конского навоза. Самое высокое здание - церковь, и она сегодня, кстати, несколько выше за счёт достроенных колоколен. Дом, где родился Ибсен, сохранился. Сейчас он является музеем. Приветливый экскурсовод проводит небольшие группы школьников из комнаты в комнату: большая светлая зала - в ней пара стульев и клавикорд (мать Ибсена музицировала на нём перед гостями), вот очаг Ибсенов - красивая чугунная печь собирала возле себя всех домочадцев морозными зимними вечерами. Поднимаемся на второй этаж, проходим через тёмный коридор с единственным слуховым окном и попадаем в детскую комнату будущего гения: кровать и небольшой столик для творчества. На нём картонный театрик. Здесь маленький Ибсен мечтал о своей "короне". Эту корону ему преподнесут уже на могилу. На мраморной плите могилы великого норвежского драматурга - венок из полевых цветов, через который проглядывается образ знаменитой высокой прически и бороды Ибсена. Строгий Ибсен расцвёл весной - здесь покоится создатель образов железной Гедды Габлер и нежной Сольвейг... Детство Ибсена закончилось в пятнадцать лет. Семья разорена: крупная партия соли, в которую вложился отец Ибсена, потонула в северном море. У некогда зажиточной семьи теперь нет денег, чтобы прокормить своих детей. Генрик был вынужден покинуть семью, родной Шиен и устроиться помощником аптекаря. На этом всё могло и закончиться. Но ведь он верил... Верил в свою "корону". Ибсен пишет свою первую пьесу, а затем и вторую... Он смог издать свои пьесы небольшим тиражом и даже продать двадцать экземпляров. Остальные, ещё не разрезанные экземпляры первых пьес, были проданы в лавку мясника - в них заворачивали мясо. И здесь всё снова могло закончиться – не знал бы мир ни Пера Гюнта, ни Сольнеса, ни Стокмана, ни Гедду Габлер, ни Нору Хельмер... Беспощадное время стёрло бы в пепел не только страницы первых пьес, но и юношеские амбиции, нерв и невероятную любовь к жизни, - не осталось бы и следа от гения Генрика Ибсена.

В поисках Пера Гюнта /размышления на тему пьесы Г. Ибсена/ В юношеские годы на стене моей комнаты висел портрет Жириновского. Нет, я, конечно же, не поклонник либерально-демократической партии... Тут дело в другом. Во времена моего юношества о печати любимого снимка можно было только мечтать, найти нужный постер себе на стену - дело не из простых, широкого распространения Интернета ещё не было. А этот постер выворачивал мне душу. Я смотрел на него, и хотелось мечтать, - ведь за спиной у Владимира Вольфовича разрослась красивейшая Москва: Красная площадь, Спасская башня, Храм Василия Блаженного, Минин и Пожарский... Я смотрел сквозь лицо политика, словно не замечал его присутствие, смотрел в глаза Москве, мечтая о своей "короне". Наверное, так же, как и двадцатилетний норвежский парень Пер Гюнт. Пер Гюнт Что в небесах? Вот облако похоже на коня. А вот на человека. Вот на сбрую. А вот на помеле несет старуху злую. (Посмеиваясь.) Да это мать. Она бранит меня: Негодник Пер! (Глаза начинают слипаться.) Вот страх мелькнул во взгляде: Пер Гюнт верхом и свита едет сзади. Ветром развеяна конская грива, - Едет Пер Гюнт на коне торопливо, Длинная мантия по ветру вьется, Следом лихая дружина несется. Но меж бойцов не отыщется, право, Ни одного, чтоб держался столь браво. Люди выходят навстречу: мужчина Шапку сорвет, увидав властелина, Женщина склонится в низком поклоне. Едет с дружиной Пер Гюнт и в короне. Шиллинги там и монету иную Мечет ошую он и одесную. Все точно графы. Развеялось горе. Едет Пер Гюнт напрямик через море. Ждет его войско английского принца, Леди норвежцу спешат поклониться, Из-за столов своих вышли вельможи, Вышел английский король с ними тоже И, сняв корону, сказал свое слово... Отец Пера оставил не самое приличное наследство для своего сына: разбитая хижина с протекающей крышей, которая еле-еле спасает от холодного норвежского ветра. Разве это дом? Дом Пера - вся безграничная норвежская земля – земля невероятной красоты, бескрайняя, открытая... Не загнать двадцатилетнего парня в сарай, который его мать называет домом! Он забегает раз в неделю, хватает кусок хлеба со стола и убегает дышать полной грудью в горы. Ничто не помогает матери Пера - Осе - привязать его к земле предков: ни крики, ни слезы, ни попытки приложиться рукой к его спине - нет никакой управы! А ведь сколько она возлагает на него надежд: вот же гулял он дружком с дочерью богатого хуторянина, сладили бы свадьбу, поставили бы новый дом, обзавелись хозяйством и жили бы, как все... Но не может Пер Гюнт жить, как все, — он взбрыкивает, встаёт на дыбы, словно ретивый конь. Лучше уж весело гоняться за оленем, водиться с чертовщиной и льнуть подвыпившим к шальным девкам — это жизнь.

Помню, как дрожала моя рука. Первый раз я вышел на объездную и перпендикулярно автотрассе протянул руку. Остановились три узбека: - Брат, тебе куда? - В Стамбул... - До Стамбула не подкинем... Но до Тулы доедешь с нами. Так начался долгий путь в Стамбул и обратный путь к себе... Двадцать один день до Стамбула. Сотни машин, ещё больше людей, все улыбались, угощали водой и едой, иногда давали деньги... Сам же я ничего не просил. Мне ничего и не нужно было: предо мной огромный мир, залитый солнцем... Поездка в Стамбул заставила меня снова полюбить и профессию, и людей: нет ничего невозможного, каждый человек имеет право это знать! Помню, когда я рассказывал Леониду Ефимовичу о своих приключениях в Стамбуле и о мыслях оставить профессию навсегда, он ответил резко, произнося отчетливо каждое слово: «Запомни! Твоя судьба — это режиссура. Бросишь профессию - всю жизнь будешь автостопом ездить». Я улыбнулся: знаю, в выборе профессии я не ошибся.