Страхи мужика

О нас (и не только) пишет Илья Пивоваров (автор Weird horror и человек хороший): https://gorky.media/books-collection/5-knig-o-tom-kak-najti-tajnu-i-ee-ne-razgadat-ili-chto-takoe-vird-v-literature/?utm_source=telegram.me&utm_medium=social&utm_campaign=chto-takoe-vird--on-zhe-strannaya-proza&utm_content=49163453 #золотаяпуля

Швырнула рука вниз царицу, и пока летела она, отделялись от нее церемониальные и прочие витальные части: честь и держава, спесь и скипетр, распутывалась столетняя родовая связь ее имени и земные имена, отмирали, отсыхали и слипались провинции и губернии на ее коже, спекалась династия, а как ударилась царица оземь, так и расхохотались все, расхватали матушку на спицы да леденцы, да узорчатую тесьму, да бубенцы, да фотокарточки на твердом картоне. Растерзали волны царицу. Тут и ведьма не выдержала, выбила двери так, что разлетелись стальные и медные части на все семь сторон света, подобрали их инженеры и астрологи, наделали паростопов и лучехватов, обрюхатили луну, обнажили кости земли, силой взяли глубины морские. «Теперь заживем, — текла ведьма змеей, обвивала сироткины тонкие ножки, к руке ее волшебной примерялась, а сама зубами черными цыкала, страх сосала, — ты молодец. Бесстрашная какая. Впусти меня в голубой кабинет. Дозволь мне родового яйца коснуться». Огладила рука морщинистое ведьмино лицо, расплела вмиг вековые колтуны, что спутали ее косы, стерла с лица ведьмы глухую опаску. В воздух подняла, как дитя любимое. И на площадь, где народ танцевал и царицу мертвую славил, швырнула. Рыдала сиротка, никак успокоиться не могла, сердечко в груди так и подпрыгивало. «Где же мне, — плакала сиротка, — сил найти? Как душегубство такое принять? Как жить, если и матушку я в могилу свела, да и нет той могилы. И бабушку о камни разбила?» Стерла рука ее девичьи слезы и пустую ладонь в мир простерла — вот оно, все твое. Бери! «Нет во мне ни сил, ни желания», — заливалась сиротка, отсекла рука бритвой-ногтем глубокие овраги под глазами сироткиными, как дренажи прорыла — пусть туда слезы сбегают. Побежали по щекам сироткиным кровавые поезда, понесли деток голодных. Ударила рука о парапет и искры высекла, полетели те искры вниз, находили сердца и пламя праведное в них разжигали. Поднимали люди вверх чистые свои лица и сиротку девой спасения звали. «Нет, — мотала она головою, — не я это. Обман все. Все обман!» Стукнула рука о парапет пальцам, сыграла гамму и скинула сиротку вниз. Лежит рука разбитая. Стоит страна расколота. Шел мимо плотник, глянь — интересное что-то. Поднял, повертел, поохал: «Ну, ладно-ладно, с бабами у меня никогда не шло. Пацана из дерева сделаю. Рука-то хорошая! Из нее сверчка заточаю». Так и ушел. Не стал страну чинить. Не плотничье это дело. #писатьбольшенекому#злыесказки

Меж поражений и побед Протянула ведьма когтистую лапищу к сиротке и говорит голосом-трещиной: «А если дам я тебе новую руку?» Разрыдалась сиротка, пустой рукав к себе прижала: «Зачем так зло шутите, бабушка?» Ведьма выпрямилась, и каждый сустав в ее спине стрелял, как юнкер в строй у кирпичной стены, и стала ростом под самый потолок, тень ведьмы накрыла сиротку, и та съежилась еще сильней, тень не сулила ничего хорошего, но ведьма воскликнула: «Не знаю я шуток, а руку тебе дам, хочешь того или нет». С этими словами распахнула ведьма шкаф у самого потолка, и полетели оттуда мотки пряжи, что светилась в полутьме ведьминого жилища, книги, что били страницами, как птицы, и опустились на пол мягко, токовали оттуда, ножницы и иглы, но утянуло их к зеркалу, где и легли они бок о бок в большую резную шкатулку, только нож с фигурной рукоятью остался торчком, будто подсматривал, наконец, вытащила ведьма сверток, и тянул он за собой шлейф из пыли, точно был свадебным платьем да только мертвым. «Вот, — сказала ведьма, склонилась над свертком, глаза ее полыхали огнем, а из ушей поднимались тонкие светящиеся завитки, похожие на рожки сказочных оленей, — надень и стань целой». Лежала перед сироткой рука, точеная из желтой кости, украшенная сотней рун и знаков, собранная на червленое серебро, простая и изящная, с пальцами настоящей принцессы. «Что вы, — всхлипнула сиротка, — такая рука впору...» Но договорить не сумела, накрыла ведьма рот ей клеткой безобразной ладони, и услышала сиротка, как стонет кровь в жилах ведьмы, кричит, пощады просит. «Тебе, — постановила ведьма, веское было ее слово, легло, как сургучная печать на королевский указ, — тебе эту руку носить положено. Ты ее хозяйка». Не посмела возражать сиротка, сама подняла руку, оказалась она ледяной и тяжелой, сама приставила к обрубку, сама положенные слова прошептала. Приросла рука, раскрыла пальцы, как птиц на волю выпустила, а после принялась порядок наводить: расчесалась набело, и стала сиротка золота волосами, очистила лицо от сажи и простодушия, подрезала веки, подвела губы. Плакала сиротка от боли, а ведьма стонала от зависти, сучьями пальцев своих стригла жадно, но приблизиться не смела. «Нынче же, — молвила ведьма, лицо кривила, ревновала, но слова положенные цедила исправно, — пора тебе к людям выйти и речь держать». «Что вы, бабушка, — хотела сиротка испугаться, да рука ей не дала, горло сжала и пальцем на нем, точно на свирели, заиграла, — Истину говоришь, мудрая женщина. Посиди-ка здесь. Подожди, пока мне понадобишься». Заперла сиротка ведьму в чулане, в задней комнате башни, оставила скрежетать зубами меж гобеленов, книг на мертвых языках и поломанных метел. А сама к народу вышла. Тем более, на площади перед башней стояла тьма и еще три тысячи, волновалось людское море, тут и там ярилось и пенилось, тут и там бунтовало и смирялось. «Ты еще кто такая?» — спросила сиротку надменная женщина в белом платье, что стояла на парапете, вознесенная над толпой. На голове женщины сияла корона. Сиротка видела, что светится она не сама, а лишь питается от кишки, протянутой внутри волос женщины. Полную ее руку, воздетую над людьми, покрывали коросты и пигментные пятна, их безуспешно маскировали слои белил, дряблая и слабая, рука дрожала, но хитроумный механизм удерживал ее вертикально вверх. Корсет женщины трещал от любого движения, а сама она бешено потела. «Чего застыла? — в шипении женщины сиротка узнала голос мачехи, ну, да ту солдаты растоптали, а толпа на подметках по закоулкам разнесла, — а ну, пошла отсюда!» Но сиротка не пошла. Рука ее вцепилась в парапет и еще выше женщины в короне над человеческой кашей вознесла. Окатило сиротку лавой. Бешенство в глазах женщины засахарилось, черная смола на губах треснула, крикнула женщина, но рука сиротки легко нашла ее горло и вырвала из него говорильную серебряную трубку. «Ваша мать? — бешено крикнула сиротка, рука давила ей на грудь, и крик шел оттуда, как вой народный. — Так и жрите ее!»

Я и мой Зверь. Так вижу нас. Так мечтал бы петь: https://m.youtube.com/watch?v=eb1dMsZmV4M Как? Как я жил без этой песни?! #vishot#dancetrance#мужественность

По заказу Великого Русского Писателя Сергея И. почти про секс Рукописи горят и корчатся Как станешь с этим справляться Лягу и поною Есть ли иные способы? Что? Унять тоску? Решить? Еще сильнее испортить вечер? Ты веришь в какую-то зависимость... Бляяяяяя, слов и дела? Или чего? Ну как оно само пропало? Да черт его знает, взяло и пропало И все, брык и лапки свесил? Вообще-то прям сейчас я могу думать только о твоей круглой жопе И все, похрен педику чулки, забить на рассказ? Предлагаешь жалеть себя? Или переписать по памяти? Все лучше, чем забить Забить — универсальное решение. Нет текста, нет проблем Откуда знаешь, что я кинестетик? У нас что ни диалог, тот перестрелка. И ты смешно поджимаешь губы Каким тебя растили? Наверное, требовательным. Жадным до внимания А почему ты говоришь, как из книги? А что мне хуями тебя с ходу обсыпать? Или на латынь перейти? Латынь — очень по-книжному. У тебя все герои так разговаривают? Слушай, классная тема. Вот ты чего от нашего диалога хочешь? Я хочу, чтобы ты меня в финале выебал Откровенно Но это тонкий момент. Диалог - это мембрана, надавишь сильнее — она не откроется Не путаешь диалог с клитором? Ахахаха, смешно! Это приближает меня к анонсированной цели? А ты уже прям приметился? Не понимаю смысла не трахаться с симпатичными девочками Не вижу смысла давать тем, с кем не ищу чего-то большего То есть, ты занята? То есть, у тебя не хватает упорства? Пикировки — самое приятная часть ухаживаний, особенно, когда можно коснуться оппонента Ты когда-нибудь хотел мужика? Нет, но сто раз думал Это неприятные мысли? Тебе стыдно? Лет в шестнадцать еще было стыдно Почему мужикам западло быть геем? У меня даже глава в романе такая есть А ты писал его с прицелом на славу или просто так? А ты сказала мне про секс для азарта, ты так флиртуешь? Или чтоб подразнить и слиться? Зачем бы я вообще стала с тобой общаться, если бы не хотела от тебя чего-то? Тебя учили отвечать вопросом на вопросом? Меня учили не верить однозначным ответам У тебя вк есть любимые цитаты? Возможно А кино, ты цитируешь каких-нибудь героев? У меня есть один любимый герой Жги Мориарти В новом Шерлоке? Ага И чем же он тебе так мил? Он вообще не милый. Он непредсказуемый. С ним невозможно ощутить, что мир остановился Тебя быт что ли задолбал? А что ты предложишь? Сменить работу? Позу? Айкос на другую, аналогичную херню? Ты все еще куришь? Зачем изменять любимым привычкам? Обожаю этот вкус, запах, мундштук. Классные ощущения. Сказочка Слово-то какое Бесит? Не нравится? Не такая я? Как кто? Для чего? Ну зачем-то же ты мне пишешь. Или все от хуя? Брррррр, это ты мне поебаться предложила... Конечно, сколько мне еще терпеть? Ты же не предложишь Я готов К чему ты там готов? Чему вас учат в закрытой школе для вежливых мальчиков? Цветы дарить? А ты - открытая девчонка без комплексов. Я: гоу ебаться, ты: пожалуй, ты мне нра, гоу. Так? Признайся, тебя заводить и отвращает идея секса на первом свидании. Ты подсчитываешь урон. Шлюха - раз сразу дает. Красивая - поебусь и сбегу. Что еще тебе не по нраву? Я не считаю тебя... Ай, да завали ты! Мы будем целоваться? #писатьбольшенекому#какэтосвязано#зрижри#нетинебудет

Посмотрели «Никто» Найшуллера (Хардкор) с Оденкирком (Сол). Решил, что надо написать про мой вечный танец со Зверем и то, как удивительно, когда люди надолго теряют себя и не слышат собственной кожи, огня и тени. Посмотрите сами, славный боевик, попсовый, понятный, но приятный, бодрый, стреляльный и забавный: https://m.youtube.com/watch?v=bZOHmDYCo2I #vishot#зрижри

- Запомни, Гонка Тридева, тебе благодарны Система и Флот, — глядя ей прямо в глаза, сказала женщина с ямочкой. - Ты хочешь туда? — спросила вторая, и Гонка увидела, что все горло у нее искусственное, и под одеждой скрывается лабиринт из шрамов, но женщина сидела ровно, никак не выдавая боли, что терзала ее постоянно. - Хочешь на передовую? — спросила женщина с ямочкой и стиснула Гонкину новую руку. - Очень. Обе встали и одинаково резко отдали Гонке честь. - Открывай, — велела та, что с ямочкой. - Ты готова, — подтвердила вторая. Гонка откинула крышку на небольшой, под нефрит напечатанной коробке, и вынула оттуда прозрачный ключ с двумя иероглифами: «божество» и «ветер». Слезы брызнули и мгновенно высохли. Гонка скорее услышала, чем ощутила — пальцы на ногах, они молчали десять лет, десять лет, пока Гонка училась считать все на свете. Пальцы на ногах шевельнулись. Гонка, покачиваясь, опираясь рукой о коляску, встала. - Я готова. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#какэтосвязано

Девочка, по которой скучает ветер Гонку посадили перед огромным белым листом, он лежал на чем-то, что Гонка приняла за наклонный чертежный стол, но это был экран. Гонка попробовала его пальцем, экран мягко прогнулся — умная пластмасса! - Считайте, — велела экзаменатор, выставила таймер на полчаса, активировала стол и вышла из комнаты. Поверхность под листом нагрелась и мягко засветилась. - Расчет начат, — звонко, на треть октавы испуга, доложилась Гонка, — работу выполняет Гонка Тридева. Она обернулась, полная надежды, что не одна в этом гулком, космически огромном помещении, но зал за ее спиной был пуст. - Нет, — Гонка провела рукой, сжимая иллюзию, чувствуя, как она покалывает пальцы. Пространство позади напоминало органный зал: из стен росли трубы, похожие на топливные ступени ракет, их перевивали трубы поменьше, проклепанные сотней белых кнопок, из них росли совсем уж тонкие антенны, и весь этот седой, цвета первородного снега, лес едва заметно пульсировал, расширялся и опадал. Точно слушал Гонкин голос. Ее заперли с Машиной. Но это ничего не меняло. - Расчет начат, — повторила Гонка, опустила руку на стол и с визгом отдернула, прежде плотная, упругая, теперь превратилась она в топкую мякоть и с жадностью поглотила пальцы Гонки. - Проблемы? — голос экзаменатора заставил ее вжать голову в плечи да так глубоко, что уши спрятались в свитере. - Никаких, — пролепетала Гонка. Стол обволок ее пальцы и посасывал, всхлипывая. В такт этим звукам зазвучали пучки антенн. Они тянули воздух, вскрикивали и отпускали его назад с ритмичным воем. - Воздух на тридцать долей состоит из аргона, семь — пары ацетилона, семнадцать — либидий, шесть долей кислорода, сорок — неотфильтрованные массы малого значения, — от кончика стилуса Гонки, который она вдавливала в экран, поднимался едва заметный синеватый дымок, — площадь экзаменационного пространства: восемьсот сорок три метра вглубь, триста сорок восемь с половиной метров свернутого пространства, шесть точек актуального использованных узлов мотивации, тридцать четыре излучателя негативного восприятия. Из стола вырвались протуберанцы, они продлевались на несколько дециметров вверх, некоторые выбрасывались вровень с головой Гонки, отпочковывая в воздух мельчайшие частицы, они дрейфовали и барражировали, посверкивали в лучах ламп дневного света. - Сто восемь, — сочла их Гонка, — сто двенадцать, массовое деление на шесть, на двенадцать. Стол неожиданно зажал руку Гонки, стянул плотно и начал медленно выкручивать. Паника! Гонка прикрыла глаза, как учили и попыталась сосредоточиться на дыхании, не отпуская счет: - Триста восемь тысяч шестьсот три активных точки внимания, две, одна. Гонка Тридева выдыхает ноль запятая восемь, четырнадцать сорок кубических метров глиацулярной амброзии, что в пересчете на литры... Из класса Гонку отпустили не сразу. Хирург полчаса возился с ее рукой, налаживал порванные струны, сводил хрящевые мосты, трехмерным паяльником распечатывал и сочетал кости. Гонка старалась не смотреть, а потом взглянула и заревела. Хирург дал ей петушка на палочке, и тот был настоящий! Из жженого сахара. Гонка отломила петушку хвост и спрятала в кармане передника, ей опять разрешили надеть форму. Когда хирург с нею закончил, к Гонке подошли две женщины в строгих костюмах Бойфлота Земли. Обе одинаковые, обе улыбчивые и смелые. У правой на щеке была ямочка, как след от пули, а левая улыбалась, не размыкая губ, Гонка знала, что во рту у нее нету зубов. Стесняется. - Ты Гонка Тридева? — спросила та, что ямочкой. - Угу. - Мы принесли тебе подарок, — вторая улыбнулась Гонке широко-широко, и она поняла, что ошиблась, зубы у нее были, просто вся гортань светилась синим. Эта женщина зубами грызла лиелинов. - Благодаря тебе мы сосчитали их атомарный вес, количество судов за орбитой Нептуна и узнали кусок их кода. - Я не знаю, — смутилась Гонка, какой еще код. Потом вспомнила Машину. - Тебе и не надо, — обе одинаково присели перед ее коляской и взяли в теплые свои ладони руки Гонки. Женщина с ямочкой дохнула на Гонкины новые пальцы. Вторая женщина положила ей коробку на колени.

Когда твой дилер Чайна Мьевиль #vishot#зрижри

Рыбак отряхнул руки от чешуи и придирчиво оглядел сотворенное. Ты лежала, дурная от деревенского наркоза, в голове лопались мыльные пузыри. Рыбак сгрузил тебя в лодку. Ты слышала, как скрипит одна уключина. Раз-раз-раз. Холод отрезвил тебя. Вода хлынула в легкие. Ты забила руками, выдувая литры пузырей, ударила хвостом. Хвостом. Морская ведьма дёрнула лицом, глядя на сапожную дратву, стянувшую твои бедра, расхохоталась и принялась лупить себя по ляжкам, выкрикивая: ну, где твой принц, твой возлюбленный, вернулась? приползла на брюхе? Кто же отнял твои ноги? Кто вернул тебе хвост? Ты молчала, слушая, как закипает азот в крови. #писатьбольшенекому

Вот вас ведут в подвал, ты тянешься к юнкеру, он был мил к тебе, приносил чай, его бледные щеки покрывались румянцем смущения, когда он смотрел на тебя, а теперь он отворачивается, ты тянешься без мольбы на прощение, просто тебе нужно его тепло, два грамма, кожа к коже, последний миг, взаимность, признание, но юнкер отдергивает себя, будто вырывает из той реальности, где всех вас гонят в подвал, отца и маменьку, Равеню и Глотика, даже доктора Боткира, он в ночном, ты видишь, вокруг его глаз залегли круглые, глубоко въевшиеся в кожу, тени — доктор погружался в Эйдос, даже теперь спасал людей, вас спасал, краснобокая вы плесень, ты не выдерживаешь и выплевываешь все в это в юнкера, и слова твои, обученные, годами настоянные во французском савате, сшибают его с ног, юнкер летит кубарем, палас, что прежде смирно лежал себе, пеленает его и сдергивает на пол еще двоих душегубов — нет сомнения, ничего доброго в подвали они с вами делать не намеревались, точно опомнившись, отец принимает стойку и возвещает царский указ, и Россь слышит, Россь грохочет, отдаваясь во всех уголках и захолустьях, и распоследний чужак в странно пределах слышит приказ последнего царя, мышцы отца наливаются силой, распирая спальный его костюм, маменька распахивает крылья, школа рязанского журавля, эй, дурошлепы, зазевались Равеню и Глотик, но ты с ними, ты с ними, вы образуете боевую призму, и тут на стук ваш и грохот, и прочие приготовления, с подвала, с коридора и просто отовсюду, как тараканы, что заполонили Отечество, лишили вас сил, обрекли на позорную казнь — ты уверена, ничем иным подвал закончиться не мог — замыкают вас в комнате юнкера и просторабочие, краснобокие и замазанные, только нынче вы готовы. В образовавшейся тишине они шумно дышат. Доктор Боткир обводит всех пронзительным взглядом, достает черные рыбьи очки — Эйдос выжигает глаза — и спрашивает: «Ну-с, господа, приступим?» Ты кричишь. Мастер вдел тебя в чугунные ноги, постановил тебя, как статую, раздернул шторы, приглашая утро ворваться в обескровленное твое тело. И ты захлебнулась этой чистотой и отчаянием. Ведь чугун был отлит единым куском, без сочленений и надежды на движение. С евреем вышло вовсе неладно. Он сопротивлялся, но трехгранные штыки и непреклонность герра майора произвели должное впечатление. Каморка еврея под мостом пропахла унынием, радикулитные свечи жирно чадили, трупик крысы, распятой на крохотном верстаке, ссохся до куколки, того и гляди, вылупится из нее нечто. Тебя принесли на носилках, роскошный плащ графа скрывал твое тело, подставляя взглядам лишь восковое, обтянутое свадебным шёлком лицо и расколотое солнце прически. Герр майор стукнул тростью об пол, еврей уронил взгляд и плечи, так и стояли друг напротив друга, пока один из солдат не ударил еврея по щеке, голова мотнулась, солдат отвесил еще удар, еще, слюна или зубы, яркие в полутьме подвала плевки света высекали эти удары, и, точно отвечая, пошла звонить, отвешивать поклоны колокольня. Еврей упал на колено. Ты остро вздохнула, точно вскрикнула. Герр майор прикурил и тут же затушил сигарету о трупик крысы. Тот расползся, завонял, и вся каморка еврея разом прогоркла, отчаяние свернулось молоком, створожилось бедой, набрякло. Солдаты срывали со стен карты и гобелены, с них перхотью сыпались сцены охоты и свежевания оленя. Один из солдат торжествующе закричал: на стене под картиной со спящим человеком — внимательный взгляд опознал бы в спящем еврея, тот же локоть, тот уже узкий серп плеши, та же косорукая поза, те же сапоги, но увлеченные находкой солдаты перекликались как грачи — на стене были процарапаны верные буквы, и эти глупцы решили, что смогут своею рукой повторить бессмертное деяние и наделить глину жизнью. Еврей едва заметно коснулся твоей руки своею птичьей лапой. Ты вздрогнула. Он начертил тебе на ладони один лишь символ. Ты распахнула глаза и сердце. В этот миг клепсидра перевернулась, и запорный механизм выбил фанерный клин из паза, выдвинул засов и намертво заклинил его зубьями четырех шестерен. Еврей упал на спину и жирно улыбнулся алыми зубами. Так сгнила эпоха.

Бег солнца по краю поля Когда мы говорим про твои ноги, ты щуришься. Это непроизвольное. Ты не знаешь или только догадываешься о степени моей осведомленности. Я же знаю о тебе все. В восточную кампанию направленным на стену плотины взрывом тебе оторвало ноги. Лейб-медики решили тебя спасти, хотя шансы кололился 40 на 60. Первые шаги дались тебе удивительно легко. Первые ноги отлили из жидкого хрусталя, вместе гравитационного яблока поместив внутрь гранатовый сок. Фантазия ли хирурга, воля стеклодува, но первый дни ты ходила на бутылках. Кто велел поменять эти восхитительные сосуды на дерево? Я помню наше первое соитие. Иначе не скажешь: пьяная в горький дым, он пропитал твою кожу, я чувствовал, что пробираюсь сквозь тебя, иду через лес, ты одурающе очеловелась. Ты сжала меня лакированными бедрами. Я повис над твоим лоном, отбросил руки, как крылья или фалды фрака. Пальцы нащупали разведенные позади щетинистые щиколотки. Ай! Это не жесткие волоски. Из твоих ног торчала стружка. Я занозился о тебя и в тот же миг отдал семя бездне. Тогда-то ты и задымилась. Я говорил с тобой во сне. Днем мы не виделись неделями. Но в сны ко мне ты исправно приходила. Хотя двигаться, на деле, не могла. Когда мы встретились, я возмутился: «Что это? Ноги? Почему они теплые? И вовсе это не ты!» Тебя подменили. Я точно знаю, ведь я помню твой запах, когда ты приходила во сне, я преотлично его распробовал. Потом оказалось, что я немного не рассчитал. Швы воспалились, плоть не прижилась, и ноги тебе отрезали чуть выше, чем до происшествия. Ну, ладно! Заметно выше. Ты лежала без сознания, разбросав по мокрому ложу из шинелей огненные свои волосы, фельдшер с двумя сосульками усов дергал тебя за руку, всхлипывал, делал искусственное дыхание, но тут не справился бы сам Саваоф — вдохнуть что-либо в уснувшую твою грудную клетку было невозможно. Фельдшер поскользнулся и упал рядом с тобой, отвалился навзничь и лежал желтым лицом в сиреневое закатное небо, перечеркнутое горелой готической башней. Фельдшер смотрел на скелет костела, с обугленных балок и нервюр молча следили за ним тощие, ветер носил их как золу, вороны. Фельдшер моргнул. Миг обжег его негативом. Миг — и вороны стали белыми. Миг — и сознание подтащило на веревке уверенность, что так было всегда. Фельдшер икнул. Стеклянные шары, что грузилами стягивали сеть по углам, негромко звякнули. Фельдшер вяло сопротивлялся. Стать объектом охоты, привлечь тех, с той стороны — вот что ему удалось. Вороны сорвались с ключиц и ребер костела, слепящими белыми стежками прошили фельдшера и забились, зароились в его опрозрачнейвшем нутре. Тебя же они не тронули, в брезгливости своей обстреляв пометом по контуру, точно меловой чертой. Третьи ноги были из чугуна. Как занесло тебя в эту дымную зимнюю глубинку? Ты забыла. Мастер был стар, из впадин на лице его и шее росли хвощи и черные бородавки, артрит согнул ноги и руки паучьим манером. Мастер курил известь и пел густым тенором. Ты лежала на верстаке, мастер приспособил для этих нужд громадный кульман, заменив чертежную поверхность, сплошным агатовым экраном. Ты не спала. Разучилась. Дни хрустели снегом за окном, ночи гудели поездами на станции, пес скулил, пока мастер не впустил его, бедолага заполз под лавку и пропал там. Солнце. Ты не видела его тысячу дней. Лето. Ты похоронила его в сердце. И это бдение, без смены дня и ночи, без разговоров, под бесконечное пение мастера свели тебя с ума. Ты представила себя пропавшей царевной.