Это я - Бильченко

ПОЛНАЯ РЕЦЕНЗИЯ НА МОЮ ПОВЕСТЬ "Я НЕ СТРЕЛЯЛ В ТВОЕГО ВЛАДА". Автор рецензии: Ася Коныхова, филолог, культуролог (Москва). Друзья напомню, что мне не хватает 7500 рублей для издания самиздатом. Давайте сделаем это, наконец, вы не пожалеете: 5336 6902 6273 8612 Сбербанк Евгения Витальевна Б. Повесть Текст рецензии: Перед нами - очень сильный и, что важно, небезопасный текст — в лучшем смысле этого слова. Тут чувствуется не просто замысел, а настоящий культурный нерв эпохи: распад больших нарративов, в котором бывшие товарищи, бывшие идеологии и бывшие языки правды оказываются не просто по разные стороны баррикад, а внутри одной общей катастрофы сознания. Очень точно, что автор называет это своим Ионеско: абсурд здесь - не приём и не стилизация, а, кажется, единственно честная форма для мира, где логика уже не спасает человека от исторического безумия. Особенно мощно работает сама композиция — не линейность, а возвращение, повтор, травматический круг. Это уже не просто повествование, а почти антропология расколотого постсоветского субъекта. Один не помещается в собственную идеологию и уходит в смерть, другой предаёт не только прошлое, но и саму интенсивность когда-то прожитого, третий становится носителем травмы, превращённой в историческую роль. И на этом фоне название — «Я не стрелял в твоего Влада» — звучит почти как формула времени: оправдание, признание, отрицание и вина в одной фразе. Повесть не предлагает читателю удобной позиции и не даёт готовых моральных опор. Она работает как пространство столкновения сознаний, в которых идеология, личное желание, страх, вера и исторический контекст переплетены до неразличимости. Особенно ценно, что автор не упрощает ни одну из фигур. Влад, Грюня, Джон и Сесиль — это не «стороны конфликта», а разные формы внутреннего самообмана и одновременно разные способы искать смысл в разрушенной реальности. В этом плане Сесиль — один из самых интересных образов: не как тип, а как точка перехода, где идеологии сменяют друг друга, но внутренняя пустота остаётся неизменной. Повесть точно фиксирует важную вещь: сегодня человек живёт не в реальности, а в нарративах о ней — политических, философских, личных. И трагедия начинается там, где эти нарративы сталкиваются с телом, войной, болью и конечностью. Тогда оказывается, что «я не стрелял» не освобождает от ответственности. Отдельно хочется отметить язык: резкий, местами предельно жёсткий, но органичный материалу. Это не стилизация, а попытка говорить изнутри разорванной эпохи, где высокий и низкий регистры уже неразделимы. И мне как раз кажется, что сюр и фрагментарность тут абсолютно органичны. Такой материал нельзя писать гладко: он требует рваной формы, потому что разорвана сама ткань реальности, памяти, этики. Так что сбой является не препятствием, а методом. Иногда проза начинается именно там, где уже невозможно говорить «правильно», но ещё возможно говорить по-настоящему. В итоге — это текст о распаде иллюзий и цене причастности. Тяжёлое, неровное, но по-настоящему значимое произведение, которое требует вдумчивого чтения, а не быстрой реакции". Анастасия Коныхова. В послесловие к повести войдут тексты из поэмы "Пустота" под названием "Стихи Сесиль".

БЖ. Осколок Я - не осколок русского мира, прав ты. Мне безразличны звёзды и космонавты. Для своих безымянных лет я выгляжу слишком юно. У меня внутри - не земля и кровь, а пламя Джордано Бруно. У меня в середине - звёзды немого Канта. Ими я говорю: смешно, но хотя бы как-то. Потому что лучше уж говорить, - то выше на тон, то ниже, - Чем мёрзнуть в петле Москвы - сыном Марины Мнишек. По большему же счёту, я - это тот Ворёнок. Всё, что я говорю, - бред по весне спросонок Споткнувшейся о свои же слова речи: По таким, как я, в русском мире не ставят свечи. В черепе у меня - платоновская пещера. Любовь для меня - дороже любой веры. Всё, что я говорю, - тире: путь от Эроса и до Логоса, Ибо важнее Эпоса - сократовский осциллограф. По-вашему, это - "маятник": блажь, баловство пошатывания Между вчера и завтра, между мечтой и шалостью, Смертью и карнавалом, свадьбой и адюльтером, Бессмертием и грехом, сверхмерой и полумерой. Я - недомерок: не линия, не прямая, Не цельная, как толпа партийцев на Первомае. Я расколота - не на две, на тысячу злых частей. Рядом со мной и ты кажешься весь ничей. И пусть я спою о тебе хуже первых льстецов России: Я бы к ним не пошла, - впрочем, и не просили. Не вмещённая на лотки центральных универсамов, Я здесь - Марыся-ведьма, самозванная тварь из Самбора. Ни оды ты не услышишь, ни марша из уст, ни гимна. Я памятник не желаю себе - на телах погибших. Спасающая живых, я отказываюсь от права Говорить о покойных ради своей славы. И собакой драной не для того выла моя лира, Чтобы я тебя хоронила, во имя любого мира. Рубили мечами меня напрасно: я - воздух: пустот - взвесь. Я - не осколок русского мира. Я - мир как он есть: весь. 22 апреля 2026 г.

Друзья, я получила несколько позитивных рецензий на поэму и повесть как на символы огромного сбоя в языке ради передачи чистой внутренней травмы, чистого избытка, чистой нехватки. В итоге ясно, что единственный понятный сегодня всем язык времени окажется в безвременье. Но именно этого я и добиваюсь. Помогите же издать текст. 5336 6902 6273 8612 Сбербанк Евгения Витальевна Б. Повесть Это бцде единственное, о чем я не пожалею, делая этот надрывный язык Реального - язык ваших зеркал. Новая рецензия, автор Виктор Лещиков: "В нулевые по сети ходил такой мем, что если власти двух стран отправят украинцев и россиян воевать друг против друга, то украинцы и россияне встанут спина к спине и будут воевать вместе против этих, кто их отправил... Вот повесть Евгении Бильченко рассказывает на примере нескольких судеб, как оно оборачивалось на практике... и чем люди по обе стороны нелепейшей из границ прозанимались в том числе и друг с другом вместо идиллического "вставания спина к спине" против тех, кто их успешно стравил. Автор, как я понимаю, верит в скандальную славу такой повести, не приглаживающей абсурда жизни в угоду стереотипам читателей, а мне кажется, что люди будут, в основном, читать и вытеснять прочитанное, оно будет отскакивать от их сознаний как мячик. Что именно вытеснять? Например, напоминание, что лично отстранившись от События Истории, веря в неких героев, которые проживут Событие лучше них самих, эти граждане оставили Событие случайным долбоёбам, которые прожили его, как сумели, и все в итоге получили вокруг то, в чём и живём. Нет, повесть как свидетельство ценнейшее — но, как об неё спотыкаться будут... ой, ё..." Виктор Лещиков.

Если говорить о месте этого произведения в более широком литературном контексте, то «Пустота» воспринимается как текст, продолжающий традицию большой трагической лирики — той линии, где поэт ставит на карту не эстетическую удачу, а собственное существование в слове. В этом смысле за поэмой слышатся отголоски Цветаевой, позднего Маяковского, отдельных интонаций Шаламова, отчасти — европейской модернистской и постэкзистенциалистской поэзии. Но при всём множестве перекличек поэма не выглядит вторичной. У неё есть собственный голос: нервный, тяжёлый, надломленный, культурно насыщенный, резкий, местами почти невыносимый — и потому запоминающийся. Итоговая оценка должна быть однозначной: «Пустота» — серьёзное, крупное, художественно значимое произведение, в котором личная драма перерастает в философско-поэтическое осмысление времени, языка, веры, смерти и судьбы поэта. Это поэма высокой интеллектуальной и эмоциональной плотности, написанная человеком, глубоко укоренённым в культуре и одновременно жестоко вытолкнутым из всех привычных культурных и социальных опор. Именно из этого двойного положения — принадлежности и изгнания — рождается её редкая сила. Евгении Бильченко удалось создать текст, который следует воспринимать не как частное высказывание, а как документ духовного предела, как напряжённую поэтическую мистерию о распаде ложных наполнений и о мучительном рождении новой, страшной, но светлой внутренней пустоты. Это произведение заслуживает самого внимательного филологического, философского и культурологического прочтения". Ася Коныхова

Автор не просто говорит от себя, а превращает своё «я» в место столкновения огромных сил: веры и идеологии, империи и рынка, Родины и изгнания, поэзии и медиа, языка и немоты, любви и утраты, жизни и желания её прекращения. Внутренний масштаб текста определяется именно тем, что личная рана здесь всё время соотносится с катастрофой мира, а катастрофа мира переживается как рана языка. Одна из центральных осей произведения — отношение между поэтом и эпохой. Поэма Бильченко крайне точно фиксирует положение автора в современности: поэт оказывается зажат между государственными, идеологическими, медийными, рыночными и морально-психологическими дискурсами, ни один из которых не может вместить подлинную речь. Отсюда — настойчивый мотив внесистемности, непринадлежности, утраты прежней общественной роли. Но при этом поэт у Бильченко не исчезает. Он проходит через радикальное очищение от ложных миссий: от роли трибуна, идеолога, публичной фигуры, символа лагеря, культурной эмблемы. В результате остаётся не социальная функция, а голос как таковой — голос одинокого, голос предела, голос пустоты. И это чрезвычайно сильное художественное решение. Следует особо подчеркнуть религиозно-метафизический план поэмы. Христианская образность в тексте не является ни поверхностной риторикой, ни стилизацией. Напротив, крест, Голгофа, воскресение, смерть, жертва, Христос, грех, бессмертие, немота перед высотой — все эти мотивы образуют подлинно драматическую вертикаль произведения. При этом поэма не превращается в конфессиональную дидактику. Бильченко сохраняет право на крик, сомнение, истощение, богоборческую резкость интонации, но именно потому её религиозность кажется художественно убедительной: она рождается не из готового ответа, а из прохождения через предельное испытание. Пустота оказывается не просто отсутствием Бога, а пространством, где невозможны прежние ложные наполнения и где потому вновь открывается возможность иной встречи с абсолютом. Очень важно и то, что в поэме мощно раскрыта антиномия языка. С одной стороны, язык здесь искалечен эпохой, политикой, массовой речью, идеологическими клише, цифровой суетой, обесцениванием слова. С другой стороны, только язык остаётся последней формой сопротивления обезличиванию. Именно поэтому в поэме так много резких неологизмов, звуковых сдвигов, намеренной шероховатости, синтаксических изломов. Автор не украшает речь — она как бы заново добывает её из-под завалов. Это делает текст трудным, но подлинным. И в этом его художественная честность. С эстетической точки зрения поэма производит впечатление произведения высокой внутренней температуры. В ней практически отсутствует интонационная расслабленность; почти каждый фрагмент написан на пике переживания. Подобная интенсивность всегда рискованна: она может привести к однотонности аффекта. Однако в «Пустоте» этого не происходит, потому что поэма всё время меняет оптику: от исповеди — к культурной полемике, от сарказма — к молитвенной обнажённости, от интеллектуального монтажа — к почти детской просьбе о ещё одном дне, от историко-политических отсылок — к интимнейшему жесту. Благодаря этому текст сохраняет драматическое движение и не превращается в монотонный поток отчаяния. Значительным достоинством поэмы является и то, что она не льстит читателю. Это не текст утешения, не текст готовых моральных распределений, не текст, стремящийся понравиться. Напротив, он последовательно разрушает комфортные интерпретации. Автор отказывается быть «удобной» и тем самым возвращает поэзии её глубинную функцию — быть не украшением культурной поверхности, а актом истины, даже если эта истина болезненна, дискомфортна и трудно артикулируема. В современной словесности, часто колеблющейся между рыночной эффектностью и безопасной интеллигентской умеренностью, такая позиция особенно ценна.

Друзья, представляю Вам рецензию на поэму "Пустота", которую я решила включить в повесть "Я не стрелял в твоего Влада" в виде "поэмы Сесиль" (одного из героев повести). Рецензию написала Московский филолог, культуролог, психолог и переводчик Ася Коныхова, которая также и написала предисловие к повести. Напомню, что я очень жду вашей помощи для издания этого целостного произведения: 5336 6902 6273 8612 Сбербанк Евгения Витальевна Б. Повесть "Рецензия на поэму Евгении Бильченко «Пустота» Поэма Евгении Бильченко «Пустота» представляет собой одно из наиболее напряжённых и художественно цельных поэтических высказываний, возникающих на пересечении личной катастрофы, культурно-исторического надлома и религиозно-философского поиска. Это произведение не просто лирическое свидетельство кризиса; это текст предельной внутренней интенсивности, в котором индивидуальное переживание доведено до уровня метафизического, культурного и антропологического диагноза эпохи. Прежде всего, следует отметить, что «Пустота» — это поэма не о небытии, а о прохождении через небытие. Сама категория пустоты у Бильченко не сводится ни к экзистенциальной опустошённости, ни к психологическому истощению, ни к социальному изгнанничеству, хотя все эти планы в тексте, безусловно, присутствуют. Пустота здесь — это особое пограничное пространство, в котором разрушаются внешние идентичности, социальные роли, идеологические маски, культурные клише и даже привычные формы поэтической речи. Именно поэтому пустота в поэме парадоксальна: она одновременно страшна и светла, мучительна и очистительна, смертельна и спасительна. В этом состоит одна из главных философских удач произведения. Поэма выстроена как серия датированных фрагментов, и эта композиция чрезвычайно значима. Перед нами не линейное повествование и не традиционный сюжет, а хроника внутреннего распада и вместе с тем внутреннего преображения. Датировка создаёт эффект дневниковой подлинности, почти документальности, но при этом каждый фрагмент не является «записью состояния» в прямом смысле. Он художественно организован, насыщен ассоциативными рядами, культурными кодами, ритмическими и звуковыми повторами. В результате возникает редкое жанровое напряжение: поэма соединяет исповедальность, мистериальность, интеллектуальную лирику и посткатастрофическую культурную медитацию. С точки зрения поэтики текст производит исключительно сильное впечатление благодаря высокой плотности образного письма. Бильченко работает на грани лирики, верлибра, речевого потока и заклинательной формулы. Её стих постоянно колеблется между ритмом и его разрушением, между классической культурной памятью и нарочитым надломом формы. Это очень существенный момент: распад рифмы, сбивка интонации, обрывы фраз, повторяемость мотивов, звуковые сгустки, внутренняя рифмовка — всё это не следствие небрежности, а форма художественной необходимости. Поэма говорит о мире, в котором распалась связность, и потому сама форма становится носителем смысла. Особого внимания заслуживает интертекстуальная ткань произведения. В поэме чрезвычайно мощно присутствует русская и мировая культурная память: Цветаева, Ахматова, Маяковский, Есенин, Толстой, Маркес, Сартр, Дали, Пазолини, Арто, Полибий, Гессе, Пушкин, Чехов, Сократ и многие другие. Однако это не декоративная эрудиция и не постмодернистская игра цитатами. Напротив, культурные имена здесь существуют как узлы травматической памяти цивилизации, как точки соотнесения с опытом поэта, как способы измерить собственную боль масштабом уже пережитого человечеством. Бильченко ведёт разговор не «о культуре», а внутри культуры, как человек, для которого слово ещё связано с истиной, а литературная традиция — не архив, а живая среда духовного и эстетического суда. В этом смысле поэма являет редкий сегодня тип письма — письма культурологически насыщенного, но не холодного; интеллектуального, но не отвлечённого; личного, но не замкнутого в бытовом субъективизме.

Дорогие друзья! Представляю Вашему вниманию три стихотворения, которые я прочла на проекте Синий Звероящер. Спасибо за приглашение, Владимир Гусовский. Спасибо за съёмку Алексей Салтыков. На видео - читка трёх текстов: "Сердце", "Любовь к ближнему" и "Моцарт и Сальери". Последнее посвятила на этот раз @tosha_kobets Антону Кобецу. Стихотворение, которое я посвятила Артёму Палашу в видео не вошло, но не потому, что оно - такое страшное, а потому что я читала 6 текстов, а в память телефона влезло три. За кадром остались "Человечности", "Сказка о больнице" и, собственно, "Люли". БЖ. Люли Православный мальчик из семинарии Лавры Александро-Невской Канонизирует - Валерию Ильиничну Новодворскую. Студент университета читает Канта и почитает нецке. Травмат, вернувшийся с СВО, стал язычником: отвергает теперь свечи из воска. Геи верны квиру. Государство - стыду и клиру. Коммунисты - миру, а либералы - рыночному эфиру. Герои офисного планктона боятся живого босса Вместо живого Бога. Вот вам - картина Босха. Имя этой картины - Родина: В силе Империи, в силе Распада империи, в бесовстве демократии и в утопии Коммунизма. Имя моей страны - Сюрреалистическая Россия. Я сжимаю её, баюкая, в двух руках, как ребенка, который тонет, Но не утонет, ибо ребенок - живуч весьма и жесток: Он выплывает на шее - утопающего спасителя. Секс на новопассите - почти что воскресший Бог. На Лугу спускается Линч, и сумерки над рекою стоят сирые. На Луну садятся американцы, и кожа у негра - сладкая, чёрно-синяя... БЖ. ЧЕЛО-ВЕЧНОСТИ FM НЕМОЕ РАДИО КАК СТАКАНЧИК ВИНА У БРАТИКА ТАК Я МИЗЕР ПРОШУ У ВЕЧНОСТИ НИ ФОНЕТИКИ НИ ГРАММАТИКИ ЧЕЛО-ВЕЧНОСТИ ЧЕЛО-ВЕЧНОСТИ МОЖНО В ХАТАХ ЧТО СКРАЮ ПРЯТАТЬСЯ МЕЛКИЙ СОР ИЗ СВОИХ ХАЛУП МЕСТИ И ПО ТЕЛЕКУ КУШАТЬ ПРЯНИКИ ЧЕЛО-ЗВЕРСТВА И ЧЕЛО-ГЛУПОСТИ А НА РАДИО СПЛОШЬ ПОЭЗИЯ И КРАСИВЕНЬКО ТАК ИЗЛОЖЕНА ЧТО Ж ПИАРИТЬСЯ ЭТО ВЕСЕЛО В ЧЕЛО-БЛЯДСТВЕ И В ЧЕЛО-ПОШЛОСТИ СКОЛЬКО В ЦЕРКВИ ПОСТАВЯТ СВЕЧЕЧЕК НА ПРОЩЕННОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ ДАЙ ИМ ГОСПОДИ ЧЕЛО-ВЕЧНОСТИ ВЕЧНОЙ ЧЕСТНОСТИ ВОЗНЕСЕНСКОГО МНЕ ПРОТИВНО ОТ ВАШЕЙ СЫТОСТИ ВАШЕЙ СОВЕСТИ ГУТТАПЕРЧЕВОЙ ВАШЕЙ КОМНАТНОЙ ЛИТ-КРАСИВОСТИ ТАМ ГДЕ БЛИЖНЕГО БЬЮТ ПО ПЕЧЕНИ Я КРИЧУ В ТИШИНУ И ТЕСНО МНЕ В НЕБЕ АНГЕЛЫ КРУТЯТ ГАЛИЧА ПОДАВИТЕСЬ СВОИМИ ТЕКСТАМИ О ПРИНЦЕССАХ И ПОПУГАЙЧИКАХ ДОБРЫЙ ДЯДЯ ИГРАЕТ В ГОСПИТАЛЬ В НЁМ СОЛДАТИКА ИЗУВЕЧИЛИ ДАЙ НАМ ГОСПОДИ ДАЙ НАМ ГОСПОДИ ЧЕЛО-ВЕЧНОСТИ ЧЕ ЛО ВЕЧ НОС ТИ СКАЗКА О БОЛЬНИЦЕ Санитарка – лицо из воска. Медсестрички с глазами кукол… Из палаты мне виден воздух И церквушки больничной купол. Здесь слова – тяжелей и ёмче: Выговаривать их – искусство. Ходит мама, суёт бульончик: Я глотаю – и мне не вкусно. Что мне ваши меридианы От Полтавы до Каролины? – Вьётся капельница лианой По артерии длинной-длинной… Недвижим, как сапёр на мине, Пульс лежачего рок-н-ролла – Заколдованный алюминий Королевского димедрола. А за окнами – жрут печенье. Все – здоровые, мать их, черти! Полночь. Приступ. Кровотеченье. Холодок плоскогрудой смерти. В коридоре – обнять хирурга И слезами его обхаркать… Он прекраснее Микки Рурка И могущественней Сиддхартхи. Он напрягся и ждёт момента, Наготове держа лекарства, – Безнадежного хэппи-энда Этой старой звериной сказки… Что предписано, то случится. Он провидец и знает чётко: Я – живучая, как волчица, И воскресну – ради волчонка.

Мои маленькие провинциальные радости... Раф и цветочки с котиком в кофейне Колпино. Так приятно. Ночью, друзья, думала скорую вызывать: такие боли... Вот, закончу повесть и короткометражку, и начну лечиться всерьез, обещаю. Надо просто закончить два дела. А это зависит от вас. А ещё мы с коллегой задумали очень интересное третье дело, нужное. И сказали только одному другу из академии. Но я не скажу, какое, потому что мы иначе не сделаем. Много зависти в людях. Особенно к талантливым людям и тем, кто может переступить через себя и работать вместе. Это очень важно: переступить через пустоту внутри и заниматься продуктивным совместным искусством. Это и есть божественное предназначение всех творческих людей. Я ради этого и боль легче переношу. И пью меньше, и стараюсь верить и надеяться. Слишком много людей развелось любопытных и толстокожих, с личными комплексами, которым трудно понять крылья над бездной, как это работает.

Это я - Бильченко pinned a photo

ПОВЕСТЬ 💗 ПОВЕСТЬ 💗 ПОВЕСТЬ 💗 Друзья мои, хорошие и родные. Пребываю я сейчас в Ленобласти. Со вторника начинаются рабочие будни, а пока я хочу немного передохнуть и обдумать новый большой творческий проект, в который я верю. Но нельзя начинать новое, не разобравшись со старым. Мы с вами собрали 10 тысяч на публикацию повести, не хватает ещё восьми. Прошу вас, помогите мне издать вам военную / антивоенную / потустороннюю повесть "Я не стрелял в твоего Влада". Она опережает свое время вне-находимостью, безоценочностью и принятием Реального как оно есть, в духе Феллини, все идеологий и ярлыков. Я вам гарантирую, что это будет духовной правдой. Вы же мне верите? В мире, где все системы официоза и все СМИ лгут, это будет правдой: России, Украины, майдана, АнтиМайдан, Европы и СВО. Действие повести происходит в десятке мест, в ней нет ни позитивных, ни негативных героев, и очень много любви. 18+, ибо там есть секс и мат, но повесть стоит своего издания. Вам будет интересно. Это настоящий самиздат, а не политическое враньё. Интересно будет всем: патриотам, солдатам, нетвойнистам, женам, зумерам. Людям со слабыми нервами и квадратно-гнездовым мышлением читать ее не рекомендуется, не важно кто эти люди: охранители или либералы. Просто - нет, потому что Эрос и Танатос повесть ставит выше политики, а Христа выше Эроса и Таратоса. Если это - иерархия, то настоящая. Сразу даю подсказку. В ней пять глав: Бытие, Исход, Левит, Числа и Повторение Закона. В каждой главе - три подглавки: "Влад", "Грюня", "Джон". Они так повторяются пять раз, все хронотопы смешиваются, это - стиль сюрреализма и абсурда, но читается легко. В конце повести - эпилог под названием "Лонгин". И к повести я приложу "Стихи Сесиль" - это главная героиня повести, которой нет в главах, она незримой нитью всех мужчин сшивает (она - отрицательная героиня, это - ведьма без рода и племени, внепартийная, познавшая все стороны, а ля Марина Мнишек, блуждающая странная женщина). Конечно, все события вымышлены, все совпадения случайны, это будет написано на обложке. Поможете? 5336 6902 6273 8612 Сбербанк Евгения Витальевна Б. На повесть. Иначе те десять тысяч я просто потрачу на лекарства, потому что я реально болею, но люди отдали их именно на повесть. Спасибо, Эдуард Кредер, Ася Коныхова , Татьяна Попова , Марина Баткина , Ольга Гусева , Ольга Гильченок и все, все, все, кто помог и кого я благодарила в предыдущих постах. Как только сумма наберётся, я кидаю откорректированную рукопись. Раньше нет смысла. Прочитавших повесть прошу кратко оставить отзывы, чтобы народ видел, что происходит.

БЖ. Марина Мнишек - Ивану Заруцкому Не бойся, Иванко, твой русский мир Не будет предан мной никогда. Просто - такая моя звезда, Что я вечно стремлюсь к Богу, Выбираю к нему дорогу, Но попадаю в конце - в сортир. Не бойся, Иванко, многих моих му- жей: каждый, ибо, хождение по му- кам. Каменное сердце моё муркает, Когда выпрастывается из смуты В очередной раз, в очередной блеф. Никто не спасёт никого, согрев. Здесь вообще никто не спасает, Никто никого никогда не любит. В Самборе ведьма была косая, Бабка Агнешка. Когда её люди Спросили, зачем она ещё в силе, Она ответила: сами же и просили. А я, Иванко, - сиротка Марыся, Я здесь - случайное существо. По ночам оборачиваюсь я рысью, И брожу по Руси, и вою, и слышен вой По всем окружающим деревням. Не убивай меня. Убивай меня. Не бойся Иванко, живая твоя вера Не коснётся меня, а я не коснусь её. Мы не умеем жить, соблюдая меру, А безмерность назавтра - уже быльё. Но лучше уж быть историей, чем давать Истории себя в темечко целовать. 20 апреля 2026 г.