Это я - Бильченко

БЖ. Гробовая суббота Я живу в одинокой гостини- це. Не изменилась в ли-це. Не успела проститься. Птицы Летят в Париж. Я живу, потому, лишь, Чтобы закончить повесть. То есть, Живу как творец - на совесть. Здесь тут - такой отшиб: Вам меня не найти. Шурши, ни шурши - Это конец пути. Жаль, не хватает виселицы: Повеселиться. Всё равно же, братва, выспренные Ваши постные лица Мне стали - неинтересны. Весь гонорар - на крест. Но, Сколько бы ни спасался, Пытаясь найти гибель, - Завтра, прикинь, - Пасха: Нечто, сродни мёртвому Гиви Или (черт с ней, с печалью) - Навальному. У меня над главой - не нимб, А мышление изначальное: Ни о чём, блин. Мы - не они, они. И что-то во мне говорит: нет. Нет: вашей стране. Нет: вашей семье. Нет: тебе, и ему, и мне. Нет: таково моё теперь бытие: Допрыгалась. Любимец царицы - болтай-растрига: То ли Распутин, то ли Толстой, То ли брюхатая кенгуру. Я стала - запятой: После своего Грига. После своего крика. После: одна лишь сига - И я - навсегда умру. 11 апреля 2026 г.

БЖ. Отрыв Русская литература - отвыкла от революций: От - того, чтобы оторваться. А, представь, как подростки в поллюции, Как скуфидоны под люстрами, Закатились бы, друг мой Ватсон, Если бы, если бы... Оправдание для невозможности - глупое и невеское, Как фригидная грудь, как женщина, которую не берут... От двойного грома от двух сторон - Какой, говоришь, урон? - Банальненько: все умрут. Мы бы с тобой изменили Ход и течение литпроцесса, Если бы лодка не утонула б в Ниле Извечного политеса. Но любовная лодка разбилась о быт. А мы - о свои сообщества. Общество - это гамбит бит: Если не бит, - считай, что прожил овощем. Умру я раньше тебя, и не потому, что гаже И старше, - просто я ускоряюсь, как цель в тире. Ты уж, изволь, продолжи, камрад Гашек, Моё вселенское дезертирство. Не дай им собой овладеть: Это же - путь в смерть. Не дай им себя выжечь. Это же путь - в Вышгород. Дойди до чешского Вышеграда, До Марининой, до горы. А я уже - часть ада. Я - уже часть игры. Меня так сильно залапали, Что нет на мне кожи, везде - толпа. Не стань им куском лакомым: Симеон мой, да не сходи, Что бы там не было впереди, Со своего столпа. 11 апреля 2026 г. Фото моё, стена в клубе "Борей".

Хорошие, однако, книжки лежат на столиках "Шуммерийской кофейни" в музее Анны Ахматовой 😀 Увы, мою купить у меня из рук уже невозможно, а вот коллеги - вполне. Покупайте, не пожалеете. Меня смотрите в магазинах или покупайте за донаты на еду неопубликованные вещи из моего.

БЖ. Ахматовой Как будто вторая молодость Господом мне дана. Водокамень Анны Андреевны - не просто же ведь стена: Это моё послание - во имя войны и мира - К грядущему поколению: от Цветаевой и Земфиры. Крохотный сектор счастья, маленький кус свободы: Выйди в серую зону из мира, где всё уже под контролем. Сжуй моего хлеба окраешек небосвода И получи взамен злые пол-литра боли. Смотри за мной, пока я пляшу, смотри, как я умираю: Делай главное чётко в такт, ритма не замедляй. Ты не увидишь ада. И ты не увидишь рая. Но в моём чистилище всё равно, ад где и где рай. Как будто вторая старость уснула в кошмарном сне И опрокинулась в кровь косой: из кошмара в другой кошмар... Я не знаю, какое место Господь уготовил мне, Потому что - процесс это очень долгий - расплачиваться за дар. 11 апреля 2026 г.

Когда мне хорошо, я не комментирую. БЖ. Расстрельная стена поэтов 🖤 В этом мире, где хамом на хаме Размножается тля из трухи, Я живу у стены со стихами, И меня ненавидят стихи. Будто лепет младенца учуяв, Вырвусь в полночь к стене той одна Нараспашку в пальтишке и в чунях, И меня расстреляет стена. Позабыв весь свой рэп, все былины, Балалаечный дикий азарт, Стану нежной, ахматовской, длинной, Обучусь, как в семнадцать, азам Безупречно точёного метра: Мысль, ясней, чем платоновский "Пир", Поскользнётся на шкурке из ветра И ударится лбом об ампир. И опять Маяковского всмятку Будет жадно ерошить душа, Наступая хорею на пятки, Амфибрахию в темя дыша. И взорвётся стена недовольством: Что за шкет к ней пришёл от сохи - Беспорядочный, высоковольтный, Убивающий током стихи?! И я ей отвечу: "Анна Андревна, в мире, где хам на хаме Размножается тлёю, способной вертеть трушными нестихами, Как девицами на тую, где брат убивает кровного Брата на самой дурной войне, я не умею - ровно. Вот такая теперь русская, мать её, литература: Из таджикской шавермы, из французского рататуя, Из книг запрещённых про ополчение, из икающего Икара, Из Рыжего и Лимонова, из припадочного Захара. Из нас из всех, "сильных, злых и весёлых", Как говорил Николай Степаныч, спасибо ему за всё. Блаженны те, кто правильны и тихи, кто неправильны и лихи... Я живу у стены со стихами, и меня ненавидят стихи.

Задача художника состоит в том, чтобы производить шок. Не пытаться понравиться, не служить поставщиком сентиментальных пакетов для затычки дыр в головах зрителей. Не казаться приятнее, чем ты есть. Задача художника - производить шок, вызывать сбой системы, возбуждать диссонанс, заставлять отказываться от инерции мещанских чувств и мыслей. Нравятся всем только конфеты. И то, не всем. Вопрос в ином. Насколько ты нов в искусстве, насколько ломаешь язык, насколько создаёшь иную картину мира. Все остальное искусством не считается. Только новизна и энергетика, сила слова, которое звучит не так, как предыдущие. Чем дальше художник идёт в ничто, в пустоту, в нирвану, к Богу, в таинство разрыва со старым, тем недоуменнее лица его близких. О, эти лица близких. Гений должен быть один. Настоящий творческий гений должен быть один. Не заниматься изливом своих чувств. Не заниматься пересказом своих мыслей. Никому не нужны ваши измышления и страдания. А слышать, как во сне ворочается язык.

Артёму Палашу, Ольге Гильчонок, Тарасу Борозенцу, Асе Коныховой, Эдуарду Кредеру, Олегу Рядчикову, Анне Кованцевой - огромное спасибо за приобретение поэмы "Пустота". Поэма написана под сильным влиянием Марины Цветаевой и новой французской школы философии, литературы и кино. Поэма - не абстрактная. Это - хроники моего кризиса. Возведя язык в квадрат, я его разрушила и фактически вышла к концу метафоры. Я понимаю, что я сейчас делаю в слове, меня не надо учить, меня надо слышать. Можно меня ненавидеть или бояться, можно испытывать шок, можно обожать, нельзя быть равнодушным. Потому что творчество - это предельный эгоизм с полной потерей Эго. Если у кого-то есть ещё желание приобрести поэму, прочесть ее и понять, я буду очень этому рада. Уверена, что те, кто ее приобретет, откликнутся. Вот мой счёт: 5336 6902 6273 8612 Сбер. Евгения Витальевна Б. Поэма. Всем присылаю в личку. Отрывок: Поздно. На небе - другие звёзды. Поздно. Ни товар. Но и не навоз я. Я - голос сухого нет, пустота предела. Всякая идеология поредела От товара бумажного Из навязываемых вещей. Не надоело? Я теперь - голос каждого, Потому что мой крик - ничей. Слишком непроницаема, Слишком на мне лица нет. Слишком неуправляема Для этих. Слишком интимна Для тех. Мой голос - лишь детский смех Над политическими квартирами Бесконечного потреблятства Сетей, идей, площадей, Новостей и прочих затей. Я умерла как трибун людей, Ставших друг другу собаками... Я теперь - хрип всякого. Это акт есть самосожжения. Насилие превысило все возможности Моего подкожного Гения. Разгадать меня - слишком сложно. Я никогда не была "Женей Бильченко": я была голосом одинокого И вернулась в голос. Меня не много. Внесистемность - как вопль столетия. Привет, смерть, и привет, бессмертие - Христианское междометие.

Хроники больного сознания: мой Ионеску Сегодня прямо после лекции (собрались на Арто все, даже вольные слушатели) у меня на волне веры в мою никчемную личность людей, родилась идея прозы. Видимо, повести. На роман я не потяну: я не понимаю, как делать прозу. Мемуары вышли не правдивыми, меня тянули вниз комплексы и цензура. Но на малую форму беллетристики я, пожалуй, потяну. Пока созрел синопсис. Жили-были два парня в Киеве. Один (Влад) верил в Ленина и дрался с нацистами, бережно храня в портмоне личные вещи Мозгового, а потом умер в составе ВСУ, потому что не смог выбрать между диктатурой рынка и диктатурой империи. То есть, человек, который всю жизнь боролся против украинских нацистов, выбирает смерть от русских, ибо это - самая быстрая смерть. Второй (Грюня) всю жизнь был полуфашистом, молился на Эволу и Генона. И, в итоге, стал прилизанным консерватором на службе федеральных СМИ. Он забыл о том, как сидел с коммунистом за одним столом, зарабатывает деньги и не отсвечивает. Есть ещё третий парень (Джон) - доброволец на СВО родом из рокерский богемы, с личной травмой и империей в голове. Он говорит: "Я не стрелял в твоего Влада". Последняя цитата станет названием произведения. Все имена в нем изменены будут, кроме первого. Композицию я хочу построить зацикленно, как у Кундеры: 1. Влад. 2. Джон. 3. Грюня. 4. Влад. 5. Джон. Название точно будет: "Я не стрелял в твоего Влада". Писать не знаю как, буду делать в сюре, фрагментарно. Даст Бог, сделаю. Но, повторюсь, я не могу браться за прозу. Просто, блок. Рисунок мой, Шедеврум.

В июне я иду на актерские курсы Театральной Академии, потом на режиссерские. Это решено. Мне больше нечего делать в среде поэтов: ни официоза, ни андеграунда. Единицы гениев я за собой вытащу или буду таскаться за ними, как летописец - за Христом (пока, кроме Дружинина, Сергеева и Кобеца, пережив ряд радикальных самодеконструкций, я в упор никого не вижу, кто был бы абсолютным мандельштамовским собеседником). Есть какая-то метафизическая надежда на актерство и режиссуру: иначе - реально Пустота метафизического суицида. Ни бренд зет, ни бренд Полозковой, ни домписовское уныние больше сил моих нет терпеть, разве что, с иронией, а театр как академическая драматургия мне не интересен. Мне интересен авангард. Но, чтобы его делать, надо годик походить "в корсете", ибо как деконструировать эстетику "унылого говна, очей очарованья" (официоз), "все в бой" (зет) и "суиуидного пиздострадания" (хиппи) я знаю, а с кадром и сценой надо работать. Не как теоретику, а так, как я работаю со словом: как практик-профи. Работать с аматорами или ждать их милости у микрофона - тупо, потому что я не вписалась ни в госсистему, ни в захаровскую тусовку, ни в ДомПис имени всего хорошего против всего плохого, причем я сама приложила все силы к своей маргинализации, потому что социальную смерть предпочитаю эстетической. Лучше всех оказались зумеры, но они - уже корпоративны, даром, что маленькие, и дерутся за микрофон. Мне как-то не по статусу, но лучше это, чем остальное. Я устала работать с аматорами. Киев, Прага, Ляйпциг, Берлин и два десятка пахоты на сцене и в разных жанрах слова не для того были мной пройдены, чтобы принимать участие в политическом жабогадюкинге и хроническом колхозе от слова. Только не говорите, что все ок норм. Те, кто это читает, знает, кто я.

Жизнь Арто: поэзия и режиссура как одно целое. От романтика к цинику,, от циника к пророку. Безумный Момо, юродивый Нанаки, любовник и аскет. Благодарю своих коллег за насыщенный день. В рамках курса по модернизму начаты лекции по жизни и творчеству Антонена Арто в оптике психоанализа. Разобрали биографию гения, его эстетические и личные связи и самое начало "Театра и его двойника". Гений и безумие. Шизофрения как теневая сторона творчества. Синдром Нерона: проекция театра в жизнь и жизни в театр. Вкус пластического языка и запах слова как формы физического тела. Слово как мясо, плоть, крик и энергия. Поэзия как доязыковое чувство. Рваная речь. Несчастная любовь и разрыв. Депрессия и пустота. Прыжок в Ничто. Искусство как чума и мистерия. Разрыв с академизмом. Разрыв с сюрреализмом. Почему не сложилась дружба с Элюаром и Бретоном. Как срывали спектакль. Что такое шизофрения гения и кого лечил доктор Лакан? Куда ушла возлюбленная Женика? Почему Арто любил Ван Гога? Классическая латинская драма как энтропия. Традиция как Живое. Метания между левыми и правыми. Разрыв с сюрреалистами и коммунистами. Миф. Метафизический бунт. Тошнота и освобождение. Поэзия как основа театральной сцены. Театр как экзорцизм. Мексика, пейотль и поиск утраченного рая. Безумие на парижской сцене. Превель и последние годы жизни в пустоте. Почему Арто предпочитал режиссуру философии и прозе? Почему Арто сопоставлял фигуры режиссера и поэта? Влияние на Феллини и Кустурицу. Арто и кино. Театр в фильме и фильм в театре. Скандал на премьерном показе. Зачем Арто учил актера быть поэтом и выворачивать травму наизнанку? Как возникли перформанс, хэппенинг и революция в искусстве? Арто и Генон. Правый бунт. Арто и Делёз. Левый бунт. Арто как господин Никто. Почему жестокость - это сила воли, а не садизм? Разрыв с мещанством. Впереди: вторая часть "Театра и его двойника" + просачивание идей гения в творчество Лакана, Делеза, Батая, Лиотара, Деррида, Феллини, Пазолини и Бадью. Антагонисты: Арто и Брехт, Феллини и Пазолини, Делёз и Бадью. Лекции в ТГ: https://t.me/bilchenko_official/19061?single

Жизнь Арто. Первая часть "Двойника". Слово как плоть. Нет метафоре.

Арто в «Театр и Чума» высказывает ряд подозрений относительно природы театра, связывая его с агонистическими, необъяснимыми влияниями чумы на психику человека, когда самым неожиданным образом открываются подавленные теневые стороны личности. Подобно тому, как праведник резко становится развратником, а развратник обращается к почти девственной морали, чумной обыватель — не подающий никаких признаков отклонений, иногда даже человек некогда благородный — может внезапно стать некрофилом, садистом или просто убийцей. Всё переворачивается с ног на голову. Именно здесь Арто вводит мысль: театр есть институционализированная чума, в которой те же сложные и противоречивые силы открываются уже зрителю. На сцене происходит нечто подобное тому, что эпидемия делает со всем обществом. Но если чума разрушает структуру коллективной жизни, то театр организует этот процесс в управляемую форму. Сцена превращается в пространство, где противоречивые и тёмные силы человеческой психики разворачиваются перед зрителем — не стихийно, а ритуально. Это можно назвать менеджментом одержимостей. Арто верно связывает эти представления с Элевсинскими мистериями. Не говоря прямо о дионисийской природе театра, он лишь намекает на характер всех подобных явлений. Театр в античности и был, как известно, храмом Диониса — бога неистовства и безумия. Чумная толпа превращается в комос Диониса даже в самые стабильные времена. Отсюда и старое выражение — пир во время чумы. Озверение людей благодаря этой чудесной болезни, при которой нарушается гуморальная регуляция, свидетельствует о более глубоком диссонансе, возникающем в момент срыва маски — того управляющего принципа, который удерживает тело и психику в централизованной системе. Сущность, с которой возникает конфликт, — это сеть горизонтальных объектных отношений между частями тела: печень действует сама по себе, обрастая гноем; язык распухает; кровь чернеет. Тело выходит из-под централизованного контроля и становится полем автономных процессов. Вторая личность — тень — представляет собой астрального двойника, внедряющегося из царства Ночного Солнца. Но помимо него может обнаружиться и совсем иная природа одержимостей. Это могут быть существа более низкого порядка: лярвы, элементали, демонические остатки психической материи. Человеческая субъективность оказывается лишь поверхностью, через которую проходят различные силы. Театр представляет собой языческую институционализацию подобных процессов — их организацию через созерцание тёмного сверхреального центра, вокруг которого через зрительные ряды организуется космос периферии (подобную функцию имел герметический театр памяти Джулио Камилло). Эта структура имеет глубокие мифологические корни. В более древние эпохи функции умирающих богов не отделялись от эпидемии и разрушения. Достаточно вспомнить аккадского Нергала — божество мора, болезней и истребления, одновременно связанное с подземным царством и циклом смерти богов. При этом обнажается гностический характер ненависти Блаженного Августина к театру: «Чтобы умиротворить чуму, убивавшую тела, ваши боги потребовали устроить в свою честь эти сценические игрища, тогда как ваш верховный жрец, пытаясь избежать этой чумы, поражавшей ваши души, воспротивился сооружению самой сцены. Ежели у вас осталось ещё хоть сколько-нибудь разума, позволяющего предпочесть душу телу, изберите то, что поистине достойно вашего поклонения; ибо хитрость злых духов, предвидевших, что зараза отступит от ваших тел, с радостью ухватилась за эту возможность поразить вас гораздо более опасной эпидемией, — опасной, так как она поражает не тела, но нравы. Ибо поистине — таково ослепление, таково разрушение, производимое этими зрелищами в ваших душах, что даже в эти последние времена люди, охваченные такой неистовой страстью, даже избегнув грабежей в Риме и укрывшись в Карфагене, проводят каждый день в театре, стараясь опередить друг друга в бредовом увлечении гистрионами»