Это я - Бильченко

Продаю повесть! Дорогие друзья! Я написала повесть об СВО, Украине и России. Она называется "Я не стрелял в твоего Влада". Я написала не за одни пасхальные сутки. Запершись в гостинице, как Набоков или Лимонов. Я жду отзывов издателей и самых верных литературных коллег, которым я ее отослала для печати. Но я не уверена, что ее опубликуют. Как бы вам объяснить... Она, - как "Доктор Живаго": в ней нет красных и белых, а просто - жизнь. Я не могу себя оценивать, но могу. Это - хит: я это знаю, ибо так о войне, русском мире, нациках, майдане и сексе разом ещё никто не писал. Я себя не переоцениваю, я сделала шедевр. Хотите, приобретайте из рук рукопись. Я могу ее продать, просто надо написать мне в личку. И мы поговорим. Вот мой счёт: 5336 6902 6273 8612 Сбер. Евгения Витальевна Б. За повесть. Вот - отзыв на мое последнее поэтическое творчество, которое вылилось в прозу: В литературе ошеломляет именно то, что неожиданно. У тебя это было настолько странно, ненормально , я бы сказал даже интимно, что это нельзя назвать слабым. Ты своими вот этими, немного неуклюжими, но жестокими, как наждачная бумага, стихами, буквально уничтожала. Это был реально голос девушки, той самой, которую изнасиловали. Я не знаю как это объяснить... Я скучаю по той девочке. Такое ощущение что в моей жизни пропала та самая искра . То самое, что заставляет идти вперёд. А теперь, я словно замер на месте и не знаю как быть. Ну, вернись на мгновение, та девочка, психани опять, кинься со сковородкой, ч ножом... Всё что угодно, но вернись... Теперь ты стала серьёзнее, что ли. Если раньше стихи были, как наждачная бумага, то сейчас это - боксерские перчатки, готовые бить на поражение. Ты ещё людей за собой поведёшь. Я знаю, у тебя это получится. У Артиса - нет, у Долгаревой - может быть, а вот ты сможешь. Раньше всё было не так, сейчас ты - сама боец. Причём, боец в тяжёлом весе". Андрей Логутенко. Я не вернусь, Андрей. Та девочка умерла. Ее убили те и те. Повесть, да, написана циником-боксером, а не изнасилованной истеричкой. Если хотите меня такую, готовьтесь к шоку. На фото: я ночью на Пасху в отеле за написанием повести. Я жду ваших покупок. Оно того стоит. Все события в повести вымышлены, все совпадения случайны, все имена изменены 🛑 18+ 🛑 Я ее потом опубликую. Массовым карманным тиражом. Я это просто знаю, и мне все равно, где и в какой стране. Остаётся добавить: повесть подойдёт человеку любых взглядов, она написана по ту сторону политического. Чистый психоанализ характеров. PS. Членам семьи повесть к прочтению строго воспрещена. Чтобы больше не было просьб.

Меня всегда в иконе интересовал сбой языка - нечто, проглядывюзее сквозь краску и линию, как сквозь слово в поэзии проглядывает пауза. Нечто вне репрезентации, вне нагромождения осязаемых вещей. Названные принудительными именами, вещи мстят. Вернуть вещам Вещь - вот Воскресение и, как мне кажется, скрытый смысл иконоборчества как радикального и жестокого жеста мужского духа против женской души. Это не оценивается, как не оценивается любое событие в истории. Оно просто есть.

Бог не может быть дистанциированным внешним объектом, изображением, картинкой. Иконоборчество оголяет пустоту кенозиса, где больше нет иерархий и корпораций. Так рождается agape. Это - универсальное эгалитарное мужское братство между членами сообщества, которые понимают, что Бог умер, это мы его умертвили. И связывает нас отныне только низовая солидарность, подобная военной или коммунистической. Это жёстко звучит, но иконоборчество того периода было жестом мужского против женского в религии, Шивы против Пракрити, духа против материи, уплотненной до уровня предмета и подернутой Воображаемым (прелестью, эстетикой внешнего и осязаемого). Любовь не может быть преклонением. Она есть Свобода и Святой Дух. Она есть прямое гражданское действие свидетельства. Реформация,в силу латинской несдержанности разума вообще, просто показала это уродливо, но сути это не меняет. Политическое искажение идеи ещё ничего не говорит о самой идее. Икона как самодостаточный предмет святости ничего не значит. Можно целовать иконы и под их эгидой убивать ближнего. Христианство - это ближний, уязвимое тело другого человека, а не обращ, изображение или предмет. Это банальные вещи, но именно овеществление, простите мне игру слов, сделало кенозис консервативной имперской банальностью Константинопольской спеси. Человек цепляется за образ, потому что боится встретиться с ужасающей пустотой убитого им Бога или с божественной бесконечностью. Гагарин летит ко Христу: в этой штуке имеется огромная философская правда. Радикальная вырубка Эхнатоном саисского жречества, радикальная вырубка Петром Святой Руси, радикальная вырубка Лютером католических таинств, радикальная вырубка иконопочитания как магии - это не плохо и не хорошо. Это в определенный момент в истории рождается Нулевой Субъект Кенозиса - голый Бог на кресте, без празднеств, чистый черный квадрат Малевича. Если взгляду больше нельзя зацепиться за образ, ему остаётся только посмотреть на ближнего во всей его смертности, конечности, наготе и справедливости. Иконоборчество - это не уничтожение святынь, это переход от фетиша к Богу. Это все равно, что на Пасху пойти не в храм - бить поклоны своей праведности, а у подыхающему от болезни ближнему. Немногие поймут меня. Моральный императив Канта - жесток, потому что требует любви к Богу без явлений, опор, предметов и доказательств. Не имеют значения для веры ни огонь, ни ошибки в речи патриарха. Вне магических декораций человек видит человека, и тогда воскресает Бог. Увы, революция, будь то коммунизм или Реформация, реформы Петра или Эхнатона, не могут вовремя остановиться и вместо братства романтиков начинают жесточайшую прагматику террора в ля Троцкий против баб в платках. Это - теневая сторона любой Антигоны, любого Агапе. Мы слишком несовершенны. Нас убивали государство, традиция, партия или рынок. Современный капитализм превратился в глубоко языческий зачарованный лес, где функции фетишей и капищ выполняют рекламные образы, логотипы и бренды. В экономике переживаний мы покупаем не товары, а иконы стиля - символы свободы, счастья или освобождения. Мы приобретаем ложные символы причастности к бытию, давно умершему на кресте. Вырубка рекламного леса сегодня - это демистификация нового язычества, которое организовало распрю левых с правами, правых с левыми, тех и других ч либералами и т.д. Мы относимся к другим людям так, как будто не было обнуляющей жертвы Христа: по законам кармы и воздаяния, преступления и наказания, Господина и Раба. Мир в Пустоте Голгофы вынести никто не может. От него заслоняюся новой магией, новыми иконами, новыми женщинами, совмещающими платки и чулки, крест и трусы. Речь, конечно, не идёт о новой коммунистической революции или новом фундаментализме. Речь идёт о том, чтобы видеть ближнего, а не образ, и видеть образ, а не культовый предмет.

Иконоборчество, Кенозис, Воскресение: пасхальная заметка. Сегодня под тяжким влиянием Юлиуса Эволы (выполняю заказ коллег по Академии - сделать критический научный разбор творчества) и не менее тяжким впечатлением о лекции про Эволу у Дугина (лекция, надобно сказать, - гениальна, как все уникальное, что делает АГ в толкованиях истории философии(, я невольно обратилась к левому богословию. И, вот, я опять читаю христианских коммунистов (для христиан они слишком еретичны, для коммунистов - недостаточно атеистичеы: они вне догм), и понимаю, насколько легче становится дышать. Человеку хотя бы надо дышать: это минимум человечности, который мы можем себе позволить. Если человека душат рынок, государство, партия или миф, уходить надо сразу от всего: либерализма, социализма, консерватизма и традиционализма. Для меня это и есть своего рода Распятие и Воскресение. Вообще для меня Воскресение - это выстрел в себя со стороны Бога, когда слово стало плотью, а плоть была удалена. Мир вещей является реальным, пока вещи не становится идолами. Мир вещей прекрасен, если не превращать их путем ложных имён в воображаемые образы и предметы культа. Все, что из Вещи превращается в воображаемую реальность, не важно, горизонтальный мир ли это предметов, или вертикальный мир идей, всё есть духота. Душат не идеи и не предметы сами по себе - душны идеологии. С коллегами зашла речь об иконоборчество, которое выглядит монструозно. Я мысленно сравнила это с реформами Эхнатона, или петровскими, или Реформацией, но это - больше, чем удаление избыточной стоимости, которую стягивала на себя церковь. В иконоборчестве, как и в феномене Петра, я вижу искривленное политикой отражение вечной борьбы Логоса с Мифом, субъекта - с традицией. Если хотите: Запада с Востоком, но это очень брутальное обобщение. Проще сказать: всякий раз, когда рождается личность, умирает мир воображаемых вещей. Чтобы хотя бы как-то адекватно воспринимать Эволу, вне той агрессии, которую несёт для меня языческий мир правых, а именно в эстетической оптике Борхеса или Маркеса, его, Эволу, надо было чем-то уравновесить. И я пересмотрела свои любимые тексты Жижека. Речь идёт о "Монструозности" Христа" и "Карлике и кукле". Теология атеиста Жижека - это для меня и есть Воскресение в его аутентичном смысле. Для меня это - повествование о личности, об одиноком голосе человека в мире идеологий. Интуитивно я ощущала, что за всем безобразным культурным фасадом иконоборчества, явно попахивающего святотатством и луддизмом, как пахнет, впрочем, всякий фундаментализм, кроется ВОЗВРАЩЕНИЕ К ИСТОКУ ХРИСТИАНСКОЙ ИСТИНЫ. Да, искаженное, жестокое, но возвращение. Поясню свою оптику. Мир христианства по мере течения истории стал языческим заколдованным лесом, пространством крайне феминного (домашнего, мещанского) фетишизма. Магия византийских императоров вперемежку с культом икон стала напоминать Эрос Первого Рима. Христа больше не было, и ещё раз Воскресать Бог не может, чтобы спасти этот мир Воображаемого, мир захлестнувшегося вокруг себя в три оборота стареющего мифа, утратившего, впрочем, и первичные черты лосевского чуда, потому что мир - это история, имя и чудо, то есть, некая кантианская Вещь, а не эмпирическая реальность обожествляемых предметностей. Если хотите - миф - это Христос, который реален. Слово стало плотью, и плоть была удалена во имя человека. И, вот, что я думаю. Упразднение идолопоклонства (а вместе с ним и женской церковной истерии) - это нож хирурга, радикальный жест прямого действия, который уничтожает идола. Бог умер, на его месте образовалась пустота, которую тут же заполнил возвышенный объект желания (фетиш, вещь с маленькой буквы, предмет). Когда умирает Вещь (ноумен, Das Ding), рождается вещь (Das Man). На смену причины желания как Реального приходит объект наслаждения, вечный регилиозный "жуйсонс". Там, где больше нет Агапе, вновь и вновь рециклирует Эрос.

В который раз убеждаюсь, что любая политическая идея является формой насилия Сверх-Я над человеком, который "ни капельки не звучит гордо" (Пастернак). В этом и состоит трагедия героизации, что за ней следует неизбежный творческий кризис. Идеология губит творца, вдохновляя его только поначалу, пока он не превращается в ее марионетку. Антонена Арто постиг кризис не тогда, когда он был с Дали и сюрреалистами. Его постиг кризис именно тогда, когда сюрреалисты ушли в левую политику, а Арто, им назло, в правую. После этого он попал в психбольницу и не смог уже ничего сотворить. Он прочитал Генона и умер как режиссер, посылая со Сьерры миру проклятия. Но уже не было театра жестокости. Было понимание, что миф не спасает также, как партия или торговля. Левый бунт, как и правый, обречены. Обречён и либеральный бунт. Они изначально исходят из той же идеи, что любая модерная буржуазия: когда в качестве Бога берется кумир, провозглашается некая сверхценность в рамках земного сущего. И ради этой условной сверхценности люди делятся, разделяются и превращаются из людей, которые ни капельки не звучит гордо, в героев, торговцев или революционеров. Например, традиционалист говорит: "Служи Империи". Левый говорит: "Служи партии". Либерал говорит: "Служи рынку / гражданской свободе". Ни один из них не говорит: "Стань господином Никто, не наполненным идентичностями, ты и есть своя свобода". Правый а ля Эвола говорит: "Ты мужчина, ты выше женщины". Левый по образу марксиста говорит: "Женщина, борись за свою свободу". Либерал (в лицо феминизма) говорит: "Ты женщина, ты лучше мужчины". Никто не сказал: "Ты человек, ты Никто, ты вещь без имени, дудка Божья, играй". Есть нечто раннее подлинное в простом изображение Христа как рыбы, в утопии коммунизма, которого ещё не было, в богемном бродяге Делеза, этом циничном хиппи, в последнем жесте Медеи по выстрелу в себя. Вот об этом повесть "Я не стрелял в твоего Влада". Каждый из нас - левый, правый и либерал , - выстрелил в своего внутреннего Влада, в эту звонкую тишину полой дудки.

БЖ. Незримое Над миром - запах мечты и гари. Смерть за мечту - у иконоборцев. Та же смерть - у - Икопочитателей. На кресте не стало Создателя. Он ушел, когда мы его оболгали Во имя святого солнца, Ставшего, как паук. Ко Христу улетел Гагарин. Земля - предсмертное ПТУ. Не всё равно ли, римляне или галлы? Руки возлюбленной или матери? Мир берется за дурь, берется за ум. За аиста. За капусту. Я вышла к реке, как выходят в Zoom - Зумеры - длинным зумером В трубке покойника. А там - легко и никак. А там - далеко и пусто. Небо навыкат. Легко. Несытно. Бог удалил всех гидов, Чтоб - никому не обидно. И стал - поредевшим - лес... Христос Воскрес, - и Его не видно. 13 апреля 2026 г.

Нечто вроде моей вчерашней Пасхи. Открытка сделала мой день). Все очень скромно, потому что близкие заболели, и я тоже. У меня, например, вторую неделю - дикая аллергия, вплоть до трудностей с дыханием, - и, вдобавок, весеннее обострение хронического тонзиллита. Это уже сказалось: на последнем чтении у @Ивана Жигарева - у меня пропал голос прямо на сцене. Мне было очевидно, почему, а зрители решили, что я злюсь. Просто я очень боюсь за жизнь своих близких, больше, чем за свое здоровье, и у меня случаются панические атаки. Прости, Владимир Гусовский, зайду в следующий раз: я хочу обдумать, как не впадать в панику на сцене, производя впечатление смертельной ярости, как сказал бы Антон Кобец. Вчера, например, началась паническая атака во время просмотра фильма Ф. Кополлы о поствоенном поколении после Вьетнама. Это, в принципе, очень сильное кино, но не моего жанра: ничего от культуры звука и образа в духе Феллини, Толстого или Арто. Превалируют Брехт, Пазолини и Достоевский, то есть, Кополла снял чисто драматургическое классическое кино, где действо линейно повторяет умные смыслы сценария, а мне так - нудновато. Не хватает натурализма, поэзии, карнавала и живописности, того, что составляет живую энергию театра или кино. Называется этот фильм "Сады камней". И я его не досмотрела, мне не хватило силы взрыва. Но все равно, - очень тяжёлые диалоги и очень смелое, прямое, антиглобалистическое и антивоенное кино, нечто вроде левой хиппианской оптики взгляда на американских консервативных правых. Мне больше нравится абсолютно безоценочный Стенли Кубрик в этом плане, где жизнь есть жизнь, где нет Символического ("Цельнометаллическая оболочка"). А ещё, ребята, за сутки Пасхи я закрылась в отеле, потом - в глуши, и написала актуальную повесть. Она называется "Я не стрелял в твоего Влада". Пока повесть читают издатели @Алексей Салтыков и Игорь Савкин.Ещё читает филолог Ася Коныхова и двое дорогих моему сердцу коллег по литературе. Я просто знаю, ЧТО это за повесть. И, честно говоря, я не знаю, кто окажется смелым и опубликует. Если что, я ее продам, как и поэму "Пустота", но повесть Я хочу видеть изданной отдельной книгой карманного формата. А как вы провели Пасху?

БЖ. Закат И всё, и нам больше уже не надо Никакой на свете войны. Тащится длинная колоннада Дней, которые сочтены. И я считаю, сколько осталось. Усталость. Старость. Дыши, стало быть. Во мне так много любви, Что не знаешь, кому привить. Я гуляю по трассе. Всё дело в рельсе. Я хотя б не ложусь под поезд. Бабушка говорит: мол, Христос Воскресе. На моём Иисусе - военный пояс. Он сползает с иссохшего живота, Как с каменного креста. Глубина - это высота. Высота - это сплев с моста. Но мой Иисус - Воскрес: Я же сама видела. Глагольная рифма - это не интерес- Но, но я же сама видела! Кого я этим обидела, Если звучу обыденно? Я здесь для того, чтобы Он - Воскрес. Я ношу кровавую плоть во рту. Я стала закат алый - и черный лес. Я никуда уже не уйду. Я же - мама, я же - сестра, Я - выгоревшая кора. Я - воздух, вылетевший в дуду, Не дождавшись пишущего пера, Словно Ницше - своего Вагнера. Я - еретическое Евангелие. Я здесь для того, чтобы Он вышел, Отодвинув от входа камень, Обнимая меня руками, В запредельные золотые вишни... Куда мне уже нет хода. Но я же верю. 12 апреля 2026 г.

С Пасхой, православные! ♥️ С Днём Космонавтики, светские! 💙 БЖ. Вселенная Небо - синее, как стакан с чернилами у молодого писателя. Воздух - звонкий и птичий, как забытое междометие. Третье тысячелетие никого уже не касается. Луна поворачивается боком, но его ещё не заметили. Чайка кричит вороной, ворона - жаворонком. Шаман готовит пейотль в Сьерра-Тараумара. По Волге плывёт рыба. Зверь говорит жабрами. Над Лондоном поднимаются классические туманы. Чингиз по степи едет. Пахнут поля свободой. Мария и Марфа спешат к пещере, несут масло. Над Невой и Марсом стоит рассвет. Камень лежит у входа. В костре у Джордано Бруно куется старлинк Маска. Спутник летит тихо, как бесшумные дроны ангелов. Всадники Апокалипсиса спят, как младенцы в люльке. Кто-то бредёт по тропе домой. Мнётся травами под танками. Такая тишь на земле стоит, что даже петух не клюнет. Сорбонна зевает аудиториями. Над Питером Шагалом летит Бродский. Ленин в гробу не спит... По обручальным кольцам Кетцалькоатля вокруг Юпитера Идёт Подросток из Галилеи, песню под нос бубнит. 12 апреля 2026 г. Фото моё.

Досуг. Выходной. Есть время подумать. Десятки, сотни людей, битком, на молодых поэтах, которые качают эстетическую новую повестку. О них никто не знает. Их не показывает федеральное ТВ. Тот же слог, та же тоника, та же ярь и образность, что у раскрученных, на которых (потому что они упиваются смертью и бьют по афганскому синдрому, больше ничего) западают даже мои близкие (почему я и без семьи: мне этот цирк имени одной буквы надоел). КБС. Кубок Большого Слэма. Десятки таких же, как известные вам имена. Просто - иная позиция. А творят авангард ещё круче, чем патриотические системные а ля андеграунд. Я спокойна за русскую литературу. Подождите тридцать лет, пока железный век не издозхет, литература - не железо, и сюда не вернётся Павич в рифмованном слоге. Такого массового искажения вкуса, за который стыдно, не то, что перед Парижем, перед мертвым Арто стыдно, я давно не видела. Со времен Украины, но там все давно ясно, и то, простите, Жадан еще умел писать про секс, кроме нации. Потому что он реально талантлив, - даже, если мы его убьем. Это то, что я давно думаю по поводу зет-тусовки. Я все выношу, кроме жлобизма.

Мой литературный сын Сергей Скобин прислал мне моё стихотворение времён камбатантства (нет, не волонтерстве, вы не ослышались) в спецоперации. Говорит, ну, ребенок же: "Режет, мам, по-живому". Сынок, бедный, не знает, что мне запретили поминать имена героев. Кто запретил? Да, нет, не Левиафан. "Псы режима" в лице охраноты и зажравшиеся в славе поэты Z из бывшей ополченской контркультуры (сейчас - тупая самопародия в системе, живущая за счёт мастурбации на покойных). Стало не интересно. В отличие от политического колхоза, который зив, только, пока идёт СВО, я немного больше шарю в новой французской школе и Феллини. Я свое место ничейности нашла и всем довольна. И мне сейчас ок, норм дружить даже с либералами, потому что они говорят то же, что мои военные, те, с кем я дружу. Тошнота. Стихотворение - годное, не вижу препятствий для его повтора. И очень надеюсь, что мои студенты из зумеров, воспитанных на Эволе и Арто, найдут, наконец, общий язык с теми прошедшими войну, кто (что скрывать?) думает то же самое. Итак, за соборность и любовь. Недаром жила же в Киеве и Европе, недаром там вела борьбу. Явно не для того, чтобы системным литераторам тут пятки целовать. Пусть сами захлебнутся (когда от лжи, которую они несут, ноют, воют, самим повеситься без всяких гонораров захочется). БЖ. Сухие глаза Донецкое море - фабрика жизни, Потому что нет никого живее Тех, что мертвы. Никто не безукоризнен, Но каждый свят. Третий Рим инока Филофея Составляет единое целое с коммунизмом. Донецкое море - мост меж верхом и низом Пространства Джордано Бруно. Давай, поздоровайся с вечно юным Вселенским чудом. Так, с неимоверным чувством, В Лаврах, берут ладошки мощей, Прилипая к стеклу "Богородицей, Девой, радуйся". Так грешники получают прощение Из божественнейшего ранца, Будто школьники, наказанные за приколы, У директора человечьей школы. Донецкое море на полпланеты растянуто. Я подарила Вохе зажигалку Седьмого. В Донецком море водятся мамонтята - Кроткие, как Евангелие от Матвея, Как то же от Иоанна - не имеющие предела. От суховея до суховея, От обстрела и до обстрела Их кормит Слово. Земля пахнет пылью и мёдом. Небо пахнет землёй и мумиями. Противник не может стрелять по мёртвым, Потому что они не умерли: Словно в спектакле, когда поднимают занавес, Каждый день они погибают заново. Их расстреливают, как мирных Киевского района, И они источают миро, Светят из глаз иконы. Перед Донецким морем тускнеют планы, Теряют вкус искушений лакомства. Ты же хотел, чтобы я, наконец, заплакала? Вот, я и заплакала. 10 августа 2023 г.

Из московских архивов всплыло. Тут прилетели фото с моего последнего московского сольника с участием гостей и организаторов. Ну, на фото вышло красивее, чем в жизни / для меня (у меня требования высокие). Но все равно люблю вас, Наталия Есина, Алексей Салтыков , Кристина Кораблева, Антон Кобец, ибо, по всей видимости, вы - хорошие, но это неточно 😀🖤💋🌹♥️