Страхи мужика

Вонь молотом ударила в живот, минуя ноздри. Старческая, застарелая, жидкая. Сеня закричал и согнулся, выкашливая из себя какие-то острые комки, слух дико обострился. Мумии скрипели и лопались. - Родина, - закричал Сеня, превозмогая треск рвущихся связок, - это не мать и могила. Родина - это вопрос. Кто ты? Зачем ты? Зачем ты здесь? Что у тебя с ней? Какого ты корня? Какие дашь плоды?! Упал и умер. Нина Николаевна вынесла Сеню на крыльцо Дома. Постояла над тощим, абсолютно белым тельцем, поцеловала его в холодный лоб, проверила трепыхание жилки на шее. Хромая, вернулась в зал и принялась ворошить скорлупу треснувших тел. Они были похожи на кипы ссохшихся газет. Нина Николаевна находила младенцев, шлепала их по заднице и слушала, слушала, слушала, как они кричат. Потом разгребла одно из кресел и упала в него. Уже навсегда. Сеня Евлашкин вошёл в класс, прижимая к груди любимую книгу. Десятки пар глаз смотрели на него и не узнавали. - Сегодня я расскажу вам про одну... вещь? Понятие? Слово. Никто не знает, что это такое. Но это - очень важно. Как мама. Как любовь. Как мечта. #писатьбольшенекому#какэтосвязано#retrosovietwave

Конкурс чтецов - Евлашкин, - класс не перестал шептаться, шорох совместных голосов, похожий на звуки поля под ветром, огромный у них был класс, человек восемьдесят, на чтение давали бывший спортивный зал, теперь здесь хранили шины, и вот иногда собирали детей от трёх до пятнадцати, учили читать, какой учили - бились над невозможной, иссушивающей книжной корью, все верили, что получится. Не получалось. Они забыли буквы. - Да, Нина Николаевна, - поднялся с пола Сеня Евлашкин, одуванчик с огромными ушами. Выставил книгу перед собой как щит. Или как парус? Нина Николаевна смотрела мягко, Сеня Евлашкин хорошо изучил ее взгляды, но сейчас она готовилась сказать, что-то важное, прицеливалась. - Пойдёшь в Дом читать? - тишина легла на зал слоями, накрыла его волной. - Если мама... - Мама согласна. - Пойду, - не сумел, дрогнул, сказал, глотая слёзы. Как же так, мама? Как же так. Но согласился. - Пойду. В Доме не пахло. Сеня так много слышал о запахе, так готовился к нему, дышал ртом, морщился заранее, а здесь ничего. Космос. Нина Николаевна держалась за Сенино плечо, волоклась следом, тяжело шаркая и кашляя. Больно ей было в Доме, шла, продираясь сквозь воздух. - Перед ними, - подтолкнула Сеню и сползла на пол, сказала оттуда, как из-под воды, - Встань. Перед. Ними. Сенечка. Они сидели полукругом. Шесть морщинистых мумий. Выдыхали пыль, она золотисто кружилась в конусе света настольной лампы, которая до пояса освещала Сеню. Он сглотнул, с хрустом скомкал бумагу, которую дала грустная женщина из районо, настолько туго перетянутая ремнём, что была похожа на осу. Уронил бумажный ком под ноги и вдруг резко пнул его под кресло одной из мумий. - Я - русский солдат, - начал Сеня неожиданно густо, поставил тишину на колени и задушил ее, - я умирал на Кавказе и под Сталинградом, я воевал в Финляндии и с японцами, я падал и вставал, я трусил и сбегал, я кричал, когда не было сил и плакал от счастья. Я воевал за тебя, неблагодарная мать, бросивший меня отец, я защищал тебя, ненавидел твоих врагов, я предавал. Предавал тебя на словах, когда меня пытали и ссылали в лагеря. Ты ссылала. Я оставался верным и получал ордена. Я швырял флаги на Параде Победы. Я воевал за Власова. Я желал тебе счастья! От крика Сени Евлашкина лопнули плафоны и битое стекло повисло в воздухе, как застывшие слёзы. - Я - русский писатель, белая кость, преемник Пушкина, враг низости и безвкусия. Я орал, разбивая руки в кровь, когда видел берег, он удалялся, нас были сотни, мы кричали, как один. Мы делали это молча, когда пароход уносил нас от тебя. Прочь. Я никогда не оставлял тебя, мой единственный, мой лучший, самый чудесный - русский язык. Я менял тебя на Париж и Стамбул, я учил чужое, я прорастал чужим, я делал его своим, английский, китайский, французский. Нет такого языка, который бы ни попытался я сделать своим. Но я всегда возвращался к тебе. Всегда! Сеня видел, что Нина Николаевна тонет, ее лицо ещё торчало над полом, жилы на шее напрягались, она изо всех сил хотела дышать. И он продолжил, не зная, успеет ли. - Я - русский оппозиционер. Национал предатель. Глупый идеалист. Мыслитель и ритор. Я - депутат-неудачник. Я певец потом, который собирает тридцать человек в задрипанном ДК. Я - урбанист, кому они нахрен нужны? Я - деятель современного образования, которого сажают за педофилию. Я. Я. Я. Люблю тебя, но не правительство. Я люблю тебя, но не твои границы. Я люблю тебя. Сеня перехватил шмат воздуха, и он был горелый, плотный, застревал в горле, пока Сеня его рвал, жевал, глотал, он слышал, как рокочут глотки мумий, как вибрирует в сухих иерихонских трубах их глоток неясные, первобытнее слова. Но он ещё не закончил. - Моя Родина, - начал чеканить Сеня Евлашкин, разгоняясь, как трамвай, - Советский Союз. Помойка, где я нашёл сломанный приёмник ВЭФ. Библиотека, где я прочёл Стругацких. Клуб, в котором мы занимались карате. Лыжные походы с учителем труда. Девчонка, которую я поцеловал в пятнадцать под «Руки вверх». Военкомат. Тюрьма. Сенокос. Кафедра физики. Стадион. Лаборатория. Книжный. Родина - все то, чем я горжусь, вопреки. А я горжусь вами.

Я написал этот текст во время иммерсивной постановки «Где нас нет». Она про восприятие Родины. Я сидел, слушал других людей и бесился, потому что многие слышат, помнят, чувствуют Родину как нечто мертвое, позорное, разложение, запах старости, бабушкины воспоминания, нафталин, разорванную в клочья гордость, предательство, грязные сапоги чиновников, плесень и липовый мед. А я считаю себя патриотом, искренне люблю свою страну, язык, людей, я ощущаю свою Родину живой. Потом я отправил этот текст на «Рваную Грелку» (написал в срок, тема условно подходит), но там его мало кто понял (судя по отзывам) да и с чего бы. Однако меня удивили слова, что это — ярко политическое высказывание, причем оппозиционное (то, что многие сказали, что пафоса чересчур много — здесь возражений нет, я часто работаю чрезмерным пафосом) .

Современный путь героя (часто) — это путь в никуда, поиск конечной Истины, которая обрушит личность (сильнее всего это было показано в сатанинском шедевре Паскаля Ложье «Мученицы» — никому не советую, а кто надо — смотрел). Вот и Ли Уоннелл (автор «Апгрейда» и «Человека-невидимки», соавтор «Пилы» и «Астрала») спрашивает, на что ты готов ради Ультимы? https://m.youtube.com/watch?v=Kbl0aSRzvKg #vishot#зрижри#диалогитьмы

Красавица и чудо Однажды мальчик провертел дырку в стене между мужской и женской раздевалками. Он видел красивые, подтянутые и дряблые тела, людей-деревья, перевитых корнями и жилами, и женщин-масло, топких и несчастных. Особенно ему нравилась одна женщина. День ото дня она становилась все лучше, все рельефней, мальчику казалось, что на ее спине проступают буквы, и он читал: «В далекой стране жили люди под мостом и были счастливы». Мальчик никогда не мог дочитать сказку, женщина быстрее переодевалась и уходила. Поэтому он караулил ее день за днем, возбужденно и нетерпеливо. «Под мостом они собирали плавник и удили рыбу. После войны вся рыба была очень хищная». Мальчик прятался под огромным полотенцем отца, и оно пахло мужским сильным потом. Чтобы лучше видеть, мальчик расширил дыру и вставил в нее окуляр от подзорной трубы. Женщина приходила каждый день. Мальчик читал дальше. «Однажды они выловили огромную рыбу. Она была почти что с автобус. Внутри рыбы грохотало и стукало. Люди вскрыли ей брюхо и увидели, что там гремело». Однажды мальчик настолько увлекся спиной женщины, что не заметил, как полотенце упало с его головы. Женщина обернулась. У нее не было лица. Мальчик замер, он примерз от ужаса к полу. Женщина вышла из раздевалки, как была голая. Мальчик слышал шлепки ее шагов. Женщина шла по коридору. Негнущимися пальцами мальчик нащупал полотенце и натянул его на голову. Стукнула дверь в раздевалку. Мальчик слышал, как приближаются к нему чьи-то шаги. Он видел ногти на чьи-то ногах. Перламутровые, красивые. Кто-то стоял совсем близко от него. Мальчик услышал, как кто-то втягивает воздух, нюхает полотенце буквально в сантиметре от его головы, но крепкий запах отца спрятал мальчика, обнял его и укрыл. - Сынок, — раздался голос отца, — ты где? Мальчик услышал, как женщина сорвалась на этот звук. Стремительный бег, рывок, сдавленный крик. Дверь раздевалки скрипнула. По полу будто бы что-то тащили. Мальчик прильнул к окуляру. Больше всего на свете он мечтал увидеть, как женщина одевается и уходит. Одевается. Уходит. Одевается. Вскоре она появилась в кадре. Наклонилась, как ни в чем ни бывало. Повернулась к мальчику спиной. «Внутри рыбы лежала мама мальчика, скованная по рукам и ногам», — прочел мальчик. - Что ты делал в мужской раздевалке столько дней? — женщина приблизила лицо вплотную к стене, что их разделала. Очень знакомое. Очень неуместное на этом теле лицо. #писатьбольшенекому#мамонтыплоти#столпыбезумия#япишуэтовосне

А вот и оригинал (есть мелкие спойлеры, если планируете смотреть «Майора Грома», пропустите): https://m.youtube.com/watch?v=qWZVUsSMpAw #кострыпротеста#какэтосвязано#зрижри

Сел на край стола, прикурил вторую с Ямайки и стал слушать, как поджарые гончие ломают с той стороны дверь. Разберёмся! Не впервой. Им ведь невдомек, что жирный — не значит не святой. А святые сраму не имут. #писатьбольшенекому#кострыпротеста#какэтосвязано

Это умеренноироничный текст с матюгами — из песни слов не выкинешь. Вот и не надо. Жиром заплывшие суки «Не воспринимая мир как должное Беру все в свои железные руки», — выговаривал Дельфин, и Писманюк, невольно раскачиваясь под бит, подумал, что уже не понимает, кто этот Дельфин — поэт? Рэпер? Оголенный провод совести? Ловкач? Трепач? А Дельфин продолжал: «Чувство абсолютной свободы ложное У вас жиром заплывшие суки». - Ну, блиииин, — поморщился Старпер и вырубил музыку. - Эээээй, — нахмурился Письманюк, — ты чего? Дай дослушать. - Да бесит, — Старпер отщелкнул еще одну пуговицу сверху и толстенная его шея из багровой постепенно стала розовой. - Ну ты же сука? Сука. - С чего бы? - Ты блатной, а под мусорами ходишь. Кто ты, выходит? Старпер надавил локтями на стол: - А почему, блядь, жирный? - В тебе сколько, сто пятьдесят? - Я качок! - Ты сливной бачок, Стар, — Письманюк откинулся, кресло виновато заскрипело под центнеровой его тушей. Письманюк вынул платиновый портсигар, щелкнул крышкой, любуясь, как играет свет на бриллиантах монограммы. — Это двадцать лет назад ты — мистер Рязань. А теперь кусок сала на ножках. - У меня полярда зелени! - Сало с зеленью, — прикурился Письманюк и задержал дыхание. - Чуйская? — принюхался Старпер. - Ямайская. Они помолчали. Старпер почесал подушечку большого пальца, как делал всегда, когда затевал дурное. - Может, ебнем его? — Старпер прищурился, и Письманюк увидел, как в голове товарища заработала нехитрая счетная машинка: Отвага сейчас в Москве, сто грина, и нет Дельфина, за срочность двадцаху, а если не тратиться впустую и взять через четкие третьи-пятые руки студента из Лумумбы, то вообще за полтяху деревянных, если заполировать пакетом мефедрона, да какой мефедрон, просто... - Ты чего там размечтался? — щелкнул басиком в сторону Старпера. — Ты даже не думай про это. - Хули он? - Хули?! Реально хули? Ты стебешься? Ты за окно смотрел?! - Чо там? Апрель, тепло, телки в мини-юбках. - Это бунт! - Ты про Навального что ли? - Какой Навальный! Бунт тощих. Костоглодов. Глистов этих жилистых. - Качков? - Йогов, блядь! - Они же мирные. - Ты, в натуре, Стар, ебнулся. Ты ютуб давно смотрел? ТикТок? Телек сраный! Кругом ЗОЖ! Бжу ебаное! Ты калории хоть раз считал? - Нет, — испугался Старпер, — а надо? - Не надо! — в таком запале Письманюк сам себя опасался, чуял, как нисходит в него ангел с огненным хером, и хочет этим причиндалом кончать и уродовать. Обычно для Письманюка такое явление заканчивалось стремом: драл все, что движется, палил без продыху, а потом еще месяц закрывал глаза мусорам, прокурорским, блатным, комитетчикам и шлюхам, последним, не столько гринами, скорее монетами на глаза. - Писюк, — помотал лобастой своей башкой Старпер, — у тебя опять. - Что, блядь?! — ангел еще не залез в него с потрохами, и Письманюк пытался как-то отъехать, выпутаться. Старпер вынул телефон и быстро-быстро что-то там скроллил. - Аффектация! — завопил Старпер и принялся царапать подмышку. По старой памяти. - Во, еблан, — восхитился Письманюк, пылая очами, ангел приземлился и щупал рычаги Письманюкова тела, ссал гормонами и наяривал центр удовольствия. — Ты ж сто лет пушку под мышкой не носишь. Не дотягиваешься! - Бля, — только и успел сказать Старпер, как Письманюк вынес ему мозги. Он-то ствол держал в ящике стола. С трудом выбарахтавшись из кресла, Письманюк подплыл к двери, запер на ключ, пыхтя, подтащил кресло и заблокировал проход. «Ненадолго», — подумал Письманюк, слыша, как загудели коридоры Федерального Собрания. «Стреляли! Кабинет Ларкина!» — под таким липовым погоном знали здесь Письманюка. Ангел жег его вены, ангел вел его на священную битву против худобы. - Чо ты там читал? Дельфин мамкин, — Письманюк забрал Старперов айфон и походя его разблокировал. «Спичкой горящая нетерпимость, — продолжил записанный Дельфин, — В удовольствия превращается тихий стон Когда огнем пылающая справедливость В квадрат возводит попранный вами закон». - Здесь работы непочатый край, — сказал ангел с огненным хером голосом Письманюка, — задержусь.

Еще один клип про мой творческий метод (здесь все нежно): https://m.youtube.com/watch?v=378CbrEzUQ8 #vishot#какэтосвязано

Кресло с ножками из легированной стали - Как не были вы человеком, слово держащим... - Вы будто держите? - А как же? Как же? Как иначе? Разве можно иначе? - Не знаю, какая моль вам мозги выела, но врать зеркалу вы выучились отменно. - То не зеркало, то пруд. Утром я выхожу к нему сонный, мятый, со свиными складочками на брюхе. Озеро — тихое, холодное, голое. Я ныряю в него, разбиваю его. Чего бы мне бояться? Я его побил. - Вы всех так опускаете? На колени ставите? Разбиваете? - Это вы газет дурных начитались. Это в сценарии на сто тысяч. Хотите сценарии писать? - Я вас убью! Свергну! - Накушались? - Чего? - Ну, злобы своей. Ненависти. Вкусно? - Хотел бы я вас в мешок для трупов завернуть да притопить. - А где? - Что где? - Ну место это. Ваше. Для трупов. - Не делайте мне голову. - Отмазываетесь. Увиливаете. Брешете! Позорный вы революционер. - Вы, можно подумать, почетный! Красивый старик, берущий в рот у власти. - Никакого в вас секрета, вы — пошлый. - А вы — безвкусный. Поганка бледная. - Только и смеете, что самдуракать? - Что? - Кричать: кто так обзывается... - Одним свистком дуете, не стыдно вам. - А чего мне стыдиться? Разве я вас на дебаты вызвал? Разве я могу лишь огрызаться? Разве у меня, как у латыша? - Только писька и душа? - Нет. Бесстыдная лизоблюдная позиция снизу: сперва под немцами, потом под нами, теперь под Евросоюзом. Латыш горазд только «Диевс свети Латвию» петь и заводы наши на пустой сахар менять. - Что. Вы. Несете. - Я, голубчик, хотя для вас это слишком мягко! Я, невежа, несу только осмысленные, тщательно обдуманные и подтвержденные фактами, вещи... - Обдуманные? Да вы лепите одно сутулое суждение на другую пропагандонскую шнягу. - Вы знаете этимологию слова «шняга»? - Не пытайтесь меня уесть вашей интеллигентской... - Это возмутительно! Вы — возмутительны. Ваш рот — помойка, в него ходили кошки. Причем не наши, русские, туда ходили самые грязные, самые помойные... - Повторяетесь. - Поучите меня, поучите. - И поучу. Вся ваша риторика — глас вопиющего погромче. Привыкли хватать фразу за хвост и возмущенно разевать сирену. - Сирена — ваша морская тетушка. - Что? Вы только что сказала, фигурально выражаясь, «сирена у тебя в штанах? Серьезно?! - Иногда приходится нисходить до уровня троглодитов. - А вы-то кто? Тиранозаврус Рекс? Так у меня новости: вы сдохли, тупое вы чудище. От вас только скелеты и остались. Ооо, я понял, это ветер гудит в трубах ваших костей. - Какой образ. Рукоплескал бы, да руки заняты. - Чем это, интересно? - Утренней газетой, которую я сверну сейчас туго и отхлещу вас, молокосос, отделаю вас. - Э-э-э! - Отпустите меня! Отпустите меня немедленно! Эта пародия на человека сварила мне мозг вкрутую, просто сидя рядом. - Успокойтесь вы, мох доисторический. - Я! Просто! Выбью! Из! Вас! Всю! Дурь! - ... - ..! - Нет! Ай! Держите его! Ай! - Получил? Получил, носок рваный?! Хочешь еще?! А? - Вы просто завидуете! У вам и член-то давно не стоит! Вы беззубый весь! Яблоко морщинистое! Эй! Вы чего?! Эй! Держите его! Вы че... - ... - ... аааааа... - Неловко... кхе... как неловкхееее... кхак... неловкххххх вышло... думал, выскочит... убежит... не хотел! Я же не хотел! Видит Бог! Я же не хотел его. Не хотел его бить! Тем более креслом. Помогите! Кто-нибудь. Зачем у кресла такие острые ножки? Преступление! Кто отвечает за это помещение? Почему у кресла такие опасные ножки?! Эй?!! Не могу... больше не могу... посижу тут. Ноги не держат. Посижу в кресле. Посижу. Эй? Ты живой? Эй? Да и ладно. Живой он, живой. Молодой, а молодые все живые. Кха-кха-кха. Эй? Эй? Живой, живой. Пять минут. Вот посижу и пойду. Пойдешь отсюда? Ну, полежи-полежи. Пять минут и пойдем. И пойдем. #диалогитьмы#писатьбольшенекому

Есть песни, которые меня абсолютно трансуют и успокаивают, несколько таких (включая довольно странные, типа «Вниз») написал Адиль Жалелов (Скриптонит). Последнее время, я чуть не каждый день слушаю это: https://m.youtube.com/watch?v=dylyj3xObJo #vishot#зрижри

- Кто такой Шепот? — спросило Крика огромное, он никак не мог вспомнить, когда и чем его изваял, лицо. Кого же оно напоминало? Крик опять перевернулся на спину. Лицо нависло над ним, неотвратимое, как лавина. - Шопотттттт. - Шшшшшшшшепппппппппппт. - Шепот. Шепот. - Шшшшшшшшш. - Это мой брат, — неожиданно тонко, обиженно сказал Крик и обозлился. Рванул свою щеку ногтями, боль, дай мне сил. Получилось жалко. Кожу подрал, ноготь сломать, а даже кровь не пустил. Сила вытекла через стопы в пол. Тот обжег Крика ледяной злобой. Разом потухли факелы. Упали куклы, которые имели форму, а прочие расползлись на отдельные лоскуты, дыры в стене, трещины, случайные узоры на камне. Крик помотал головой. В разлом в стене футах в десяти над ним заглянула луна, выкатила опухшее свое сребролепие. - Кто такой Шепот, — под нос, точно страшась чего-то, повторил Крик. Он не хотел оборачиваться, зажал нос и рот ладонью, чтобы сбежать, не чуять, но вонь прорвалась, цепкая, лежалая вонь. Крик обернулся. В углу, на топчане, одним углом приподнятом над полом, в могиле черного тряпья лежал человек. Лицом вниз. Безобразно знакомый. - Нет, — отрекся Крик и смерил взглядом дыру в стене. Допрыгну? Что это за следы? Крик увидел извилистые дороги, выведенные черным, перевел взгляд на свои руки. Сорванные ногти, стертые до кости пальцы. - Нет, — помотал головой Крик, держась подальше от мертвеца. Но тот говорил: «Да». #крикишепот#писатьбольшенекому#этонеконец