синхроничности

вообще-то шла я совсем в другое место, но оказалась на антикварном салоне в галерее (это вообще галерея? похоже на сквот дельцов). салон назывался "атрефакт". меня сразу же встретила Назаренко. не живьем, слава богу, я бы не выдержала увидеть эту женщину как человека и убедиться в ее реальном существовании. лирическое отступление: я не знаю, что мне с этим делать. внутри меня проблемы нет, так как мои МОСХовцы не личности, не люди, не индивидуумы в любом роде (см.запись выше), а вот как это объяснять на защите/предзащите/научному руководителю в конце концов, я хочу сказать честно, но при этом не глупо. Назаренко плохо пишет: откровенная слабость ее кисти, протертость тонов, блеклость колорита - все это особенно ярко смотрится на фоне как Назаренко, так и ван Хехта, рядом с которой я хочу ее поставить. и Зяблов у нее решительно выигрывает. еще она за едро, за крымнаш и так далее. короче, ни как художник, ни как человек... зачем она тогда нужна? вопрос резонный, отвечаю я на него себе через раз. она необходима, без нее не складывается вся система понимания как семидесятых, так и понятия "салон" сегодня. без ван Хехта не сложится, вот и без нее тоже. будет проплешина на дипломе. ее, Назаренко, особенно стыдно приплетать. тут не то что дедам-искусствоведам не зайдет, тут мне самой перед собой неловко. Назаренко! в общем ее работа сразу попалась мне на глаза в салоне. рядом Жилинский, он соседствует с Беленком, причем нетипичным Беленком. я даже не сразу поняла, что конкретно не так. в собрании Р.Б., у которого я видела Беленка в последний раз, работы совсем типичные, а вот эта штуковина выбивается. грязно-желтые почти-почти фигуративные всполохи пара (дыма?) на черном фоне. еще маки. нечто похожее на автомобиль в текстурах которого тонут люди. вначале я подумала, что работа халтурная, но теперь понимаю, что ошиблась. там просто импульс другого толка: более современный и своевременный. он не мог видеть маки на 8е мая в Лондоне. люди размазываются в облаках. их втирают в поверхность холста. это работа с материей непосредственно, он не сконструировал универсум катастрофы, он превратил в катастрофу сам холст, свои краски, своих человечков, ту материю, из которых он ее сделал. это какой-то иной шаг, поэтому работа нетипичная. человечков поглощает холст, а не водовороты. что тут изменил цвет? это важно, почему именно цвет? видимо для утончения грани слияния человечка со всполохами-взрывами. материя становится катализатором и объектом катастрофы. вот она, салонная живопись!

выражение "мои МОСХовцы" определенно обоюдоостро в том смысле, что как они открыты мной и каждый раз насыщаются полнотой моих вариаций, так и я открываю (нет, слово: принимаю) в себе что-то, что соотносится с эдакой экзальтированной, гротескно-честной, по-гусиному (как шея гуся, а не лебедя то есть) искривленной эстетикой этих картин. я не думаю о людях, мои МОСХовцы это не человек-Булгакова, не человек-Нестерова, не человек-Назаренко - мои МОСХовцы скорее субстраты не до конца застывшей ртути, которые вольны экспериментировать с собственной поверхностью - у кого шершавое (от части себя отрывать, на другую часть себя наклеивать), у кого-то маниакально отполированное, у кого-то оставленное так, но от взглядов отраженных зеркалом протертое до основания палимпсеста. поэтому я не пишу историю искусства и даже не знаю ее, топорное слово искусствовед тоже не подходит - я не медведь, который ведает, где мед. я просто знаю, что в меде есть что-то дырчатое, как в соте. дырчатое во вкусе, резервуары воздуха касаются десен. воздуха мало у Булгаковой, но достаточно у Нестеровой, а вот у Назаренко атмосфера протертая, недокрашенная где-то даже. у меня самой ощущение пространства вибрирует в расщелинке между зубами и покалывает зрачки: ощущение болезни детства, когда пространство переживается незнакомым, а время вот - родным, несмотря на то, что не различаешь часы и не ориентируешься по стрелкам. все это визионерство перестает быть таковым, когда я пишу: оно становится логичным и, будь у меня желание, я расписала бы эти ассоциативные связи с маниакальной точностью, то есть совершила бы обратную перемотку мгновенной редукции - эту мгновенную редукцию еще называют художественным талантом. точнее будет говорить о редукции, потому что все это крайне прозаично. индивидуализма в моих МОСХовцах нет и в помине: они все сливаются в субстрат семидесятых, который грезит и переворачивается сначала на один бок, потом на второй, а потом и на третий. так богов меняли диссиденты, вера в качестве протеста. субстрат меняет контуры, делится на несколько частей, но в итоге неизменно приходит к первоначалу. к той самой "атмосфере" семидесятых, о которой пишет Боровский/Флорковская и другие, кто писал об этом до меня. моя правая половина штудирует искусствоведческие труды, моя левая половина играет в визионера. в детстве я снимала очки и поочередно смотрела на мир прищурив то правый, то левый глаз. они у меня разные. по уровню плохого зрения. дифференция в дефекте. и только в соединении создается подобие четкой и стоящей ровно картинки. мои МОСХовцы тяготеют налево, поэтому я рвусь направо. одна часть спины болит сильнее другой, один глаз щипет острее, под одним ребром щемит настырнее. дисбалланс, который надо преодолевать силой воли. учиться учиться и еще раз учиться. читать больше, чем писать, а писать на полях больше, чем на чистом листе. сделать из каждой своей книги "московского витрувия". "равновесие порядка" - мантра из книги "дети синего фламинго". синий фламинго, кстати, это абсолютно МОСХовская птица. сова там не смотрится. капельмейстер птичьего концерта: кавер-версии. удивительно, что никто из реальных МОСХовцев не перепел Снейдерса.

я давно хотела это где-нибудь да написать: жутковатым симптомом своего поколения я считаю речь аллы гутниковой в суде. да, я считаю, что это пример того, как не надо. это пример того, чего я опасаюсь: я опасаюсь судьбы эпигонов для своего поколения. судьбы тех, кто говорит "чужими голосами", потому что придумать что-то свое не выходит. зачем пытаться, зачем мучаться. лучше стать бродским, ведь его тоже судили в 23. лучше стать как *имя знаменитого человека*, чем выскабливать из себя свой голос. потому что он вначале будет некрасивым. быть эпигоном безопасно, косить под арендт/беньямина/бродского/одри лорд/подставь имя - это эстетично, потому что ты можешь срисовать свой портрет с портрета другого, интонировать так, как интонирует другой. а собственная речь вначале кажется костной, изгибающейся не как барочное серпентато, а как шея синего фламинго. это, конечно, отвратительно: смотреть на свою формирующуюся речь. как на склизкого новорожденного щенка с заросшими глазами. жуть и тошнота накатывает. но еще хуже всю жизнь говорить по-чужому. некрасивое да свое версус чужое да эстетичное. эстетизировать жизнь, эстетизировать протест, эстетизировать страдание. я некрасиво страдаю (серьезно, я пару раз видела в зеркало свою лицо в слезах, картина так себе). я некрасиво пишу. я некрасиво разговариваю. некрасиво думаю, потому что мои жесты выдают желание выцепить из воздуха сферу и хоть так быть причастной к музыке. цепкие жесты человека, который до прарнойи боится завязнуть в вводных оборотах, так и не дойдя до сути. в конце концов выгляжу я тоже некрасиво. и это правильно, потому что честно. если я и жду чего-то от своего поколения, так это смелости признать то, что мы - это не те великие люди. мы даже не похожи на них. и не можем говорить чужими словами, потому что чужие слова больше не точны. а точность - это величайшая добродетель. мы можем и должны говорить своими словами, а не цитатами. я долго не писала об этом, потому что знала: стоит плохо сказать об этой речи, так обвинения в черствости, в нечувствительности, в отсутсвии эмпатии к "героям" непременно возникнут. но сейчас как-то все равно. смелость честно сказать: вы восхищаетесь дискурсивной трусостью, выдавая ее за смелость. три человека говорили, что я жестока к "детям" ("детьми" они назвали моих ровесников и ребят чуть постарше), будто бы я не одна из них. вообще-то одна из них. обидно, если одна из симптичных косплейщиков - и не более. но как оптимистка будущего, я все же верю в наилучший исход: это будет самобытное поколение. пусть и состоящее из некрасивых и ломанных фламинго, из сов Минервы цвета сепии, а не из прекрасных лебедушек-симулякров.

я много думала и много писала об особом колорите Ольги Булгаковой. долго не доходило, почему вдруг такие сочетания цветов, совсем больные. я их называла мигреневыми. на удивление, я разгадала. все дело в скрещивании XVIII и XX веков: через иллюстрации в книгах издательства «ИСКУССТВО» и через советские проекторы, диафильмы, которые искусствоведом пускают на экран/стену, чтобы иллюстрировать лекцию. Булгакова получила классическое образование, у них была история искусств. дело в том, что оригинальное цветовое сочетание в приведённых выше случаях никогда не сохраняется. практически полностью чёрно-лимонные работы фламандцев (так лекция выжгла Йорданса) на лекции в четверг меня в этом укрепили. но в книге 1970-х годов издания «ИСКУССТВО» про XVIII век есть работы Вишнякова, детские портреты, иконографию которых явно имеет в виду Булгакова. и цвета там дурные, какие-то промежуточные, малая секунда в цвете. так тиражность входит в мир индивидуалиста и выжигает его, как выжигаются бело-сине-красные флаги на улице до бело-сине-желтых. трансформация неизбежна. мир индивидуалиста детерминирован экзальтированностью малотиражной тиражки. оригинал не заедает в голове так, как множественно повторенный дефект. вот отсюда этот колорит. все дело в XVIII, как ни странно, веке, я не ошиблась, когда решила поддаться и заняться им. это благословение, а может награда за смелость при смене темпоральной координации. когда на словах ты овладеваешь временем, а на деле всего три века разницы не стерпишь — это как-то некрасиво…

раздел "культура" в газете "время новостей" начинается с 2000-го года. я читала их хаотично и за день. арт-критика нулевых: лоск и нищета. не одним ХЖ едины. "стиль ХЖ - стиль арт-критики нулевых" - этого просила меня избегать Н. я избегала арт-критики нулевых бай ол минингс, хотя это было невозможно. фантомный образ некой удушливой арт-критики нулевых вылился в фантомную боль, в третью руку, которая "по-мужски" тянется с рукопожатием ко встречным и при прощании. фантомно саднят прелестные знакомста, не разбившиеся в руках стаканчики шампанского впиваются в фантомную ладонь. но все это было рядом, как наследство (от деда ты хотел получить квартиру, а полчил шизу). "стерильность музея стирает ненависть к нему" - вот что читаю я в статье Федора Ромера (Александра Панова) за 2005 год. "эй, это моя фраза!" - уже почти возмутилась я, писавшая про "стирающую стерильность музея" в своей статье то ли про гэс, то ли про институциональный конструктивизм несколько месяцев назад. вовремя осеклась: нет, это не моя фраза, а его. асинхроничное эхо, водомерка, пускающая круги по воде - вот она, фраза эта. время новостей, время, вперёд! время тянется липкой лентой лакмусовой бумажкой, намертво вязнем мы в нем во время разговоров. М. считает, что все умирают вовремя, особенно философы. я так не считаю. но факт в том, что первое, что я прочитала, когда узнала об арт-мире — это короткая инфосводка «умерла искусствовед и критик Александра Новоженова» — я ее не знала. читая ее тексты, я удостоверяюсь в том, что наши линии не пересекаются. мы даже не подходим под один знаменатель «художественный критик». а вот Ромер… не знала о нем до его смерти. вообще не слышала, хотя казалось бы, мы пересеклись в арт-мире на год. вернее, на полгода. и тут эти статьи, эти фразы, это время, время, время новостей! а «художественный критик» от слова «худо» (жарг.) а «куратор» от слова «кураре» (лат.). на Винзаводе говорим о том, кому хуже: кто начинал в 80е или кто начал сейчас? и это напоминает строчку из песни: «два человека спорят до слез, кто более лишний из них». вообще-то гулять в это время так хорошо, как вообще сейчас может быть хорошо. и только гнетущая вывеска МОСГАЗ над винзаводом несколько тревожит. и аккомпанируют наэлектризованные облака: грозы не будет, они просто осядут в горле ватой. сладкой ватой рождественской ярмарки в Лондоне. сладкой ватой Артплея, который больше Спитатфилд, нежели сам Спитатфилд. ту мач, это все ту мач… гололедица, не навернуться бы. не вправлять можно только вывихнутую речь, а вот руку или ногу — не хотелось бы. все не так уж и плохо, честно говоря, периодически даже хорошо. так хорошо бывает на дискуссии в музее Москвы про электрификацию. а потом читаешь новости. когда пьёшь в музее Москвы шампанское и думаешь о том, что военкоматы растворились тут, а бумага все стерпит, поэтому в универсуме статьи облегчение от того, что они растворились, не приходит. описывать людей как хранитель описывает картины перед/после отправкой. торжество постгуманизма. М. сказала, что это очень «русский» текст, художественный, что его черт переведешь. я не знаю, как на это реагировать. спазматическое какое-то оно выходит (слово я запомнила из статьи Бенуа про Грюневальда) и я думаю о том, все твёрдое растворяется в воздухе, как военкоматы и запасники в музейных залах! «чем объяснимо желание стать пустотой, раствориться в ней?» — так я писала в январе этого года. вчера я почти ненароком попала в (де)монтажный зал в музее Москвы и пара бокалов шампанского (и «там вроде водка?») сделали своё дело: поскользнулась и была бы рада упасть, но машинально удержалась. умылась холодной водой. меня не заметил никто из монтажников. дискуссия продолжалась. а после дискуссии наступает время для новостей.

заметки на полях фланерствования по выставкам. несколько слов о салонах. "настройки-3" в ГЭС-2 являются эдаким апогеем салонного искусства сегодня - тем и хорошо. их подгоняет контекст, который в эти массивные железные блоки выставочной архитектуры не может просочиться. они поэтому такие изолированные, герметичные, как пространство в ранней картине Комара, на которой изображено кафе "Синяя птица" и деревянные игрушки-посетители. для зала шенберг-шуберт они вероятно брали антураж из фильма Ханеке "Пианистка". почему салон? не в смысле Парижских салонов, не в смысле Салона Независимых. вот именно то, что было в "Пианистке", моя экзальтированная прелесть, конструирующая никогда не бывшее прошлое. это как мои ровесники-эмигранты, которые сравнивают себя с пасажирами философского парохода. но тут своя прелесть, которой я подаюсь навстречу, музыка и хорошее искусство. я мало знаю о салонах, еще не на уровне знатока, но на уровне интуиции, я знаю, что это оно. есть еще дорогие отели - коридор такого отеля представляет Хильдегарда Бингенская и Ирина Корина "тотальным камуфляжем". что такое отель? не только парафраз христианских "странников жизни", но и тотальный социальный камуфляж. "госпожа тихомирова" - так к моей маме обращались на моей памяти в отелях. "госпожой" называют дочь заводской рабочей и сантехника, стоит действующим лицам оказаться в нужном антураже. наши провинциальные по европейским меркам манатки приобретают ценность музейного объекта в руках носильщиков. и в залах коридоров с замысловатыми узорами. кто-то так рассматривал ковер в бабушкиной деревне. и этот кто-то не я. поэтому будем про отель! еще есть гротески фоном в ярусе поэтов в программе фресок капеллы Сан-Брицио в соборе Орвието. черт знает зачем там поэты, но они тонут в тумане чертовщины гротесков - лимб? зритель бродит по лимбу безысходности салона, собранного из закромов коллекций. "выставку сделали из ничего" - это к слову о "входе в пустоту". интеллигентский экзальтированный трип. только на вернисажах ГЭСа не наливают. никогда не бывшее прошлое эстетизирует настоящее, делая его сносным. тайное общество любителей совриска. тайное общество любителей аутентичного андеграунда. тайное общество метафизического салона. тайное общество ордена овладения временем. тайное общество любителей барочной музыки и "воробьиной оратории" Курехина. тайное общество ценителей изящного вкуса. тайное общество любителей выпить на вернисажах. и в чем тут тайна? тайное обаяние бюрократии, тайное обаяние салона, тайное обаяние музеификации. уйти с головой в герметичное пространство. почувствовать себя защищенным: так Дон Кихота на иллюстрациях хитроумного идальго Доре защищает небесное войско. в любом случае, это ощущение эйфорийной экзальтированности составляет некоторую часть моей жизни. значительную, как ни крути. "какой-то знакомый орнамент у этих обоев, что-то из детства" - да тут даже Шуман и Бэкон комфортные! в салоне хорошо и приятно. поэтому я думаю о гротесках Сан-Брицио с видом знатока, хотя я даже не эксперт в иконографии "апокалипсиса". да, эти росписи это апокалипсис. но такой апокалипсис норм. это вам не "жертвоприношение" у Тарковского! вот эту жуть я боюсь. первая половина фильма вообще жесть. "всюду жизнь" - всюду жесть. но только не в салоне! приходите к нам на вечера! ананасы в шампанском, удивительно вкусно, искристо, остро...

Русский космизм кажется чудаковатым гибридом не слишком научной фантастики, религиозного мистицизма и ретрофутуристической романтики — словом, вещь симпатичная, но есть вопросы. Вопросы отпадут, если переложить проект на язык этики равенства и технооптимизма, как это сделал в своей новой книге философ Владислав Софронов, — уверена арт-критик Юлия Тихомирова. http://amp.gs/jGbTp

после присланных редакторских правок я, как обычно, переписала почти вполовину. руины, реставрационные баннеры, лав машинс, абстракция, театральные декорации, перверсия и маскарад, мимесис и тромплёй и ещё почему-то неожиданно много Мартена, Гонзаго и Пиранези — все это надо было свести в едином порыве, отредактировать, переписать, вставить одни куски и напрочь вырезать другие. ретушь, туше, редактура! мне нравится редактировать тексты — редактируя их, я делаю их точнее, звонче и красивее. звонче и красивее я хочу сделать себя звонче и красивее каждый вечер, но каждое утро голова думает о другом. если бы я могла владеть собой так же, как я владею текстом: чуткой к правкам, было бы лучше. но к счастью на это не хватает силы воли, внимания, желания или всего того, что есть у девушек, которые красивее меня. тексты делаются точнее с каждой новой редакцией и в какой-то момент я научусь первую редакцию проводить мысленно, не дожидаясь редакционной санкции. чуткость к правкам извне обусловлена тем, что эти правки существуют и внутри меня, только я к ним не прислушалась, мне надо сказать со стороны. это отнимает у людей время. «мы поговорили с Антоном Видоклем и теперь должны ему полчаса времени!» мы переписывались с А.В. и теперь должны ему текст. и, вероятно, несколько часов времени. мы разговаривали с С.Х. и теперь должны ему н-времени, потраченного на вычитку дипломного плана. быть должной приятно, у тебя есть хотя бы примерный план на примерное будущее: мне надо сделать то-то для того-то. авангардная музеология, салонный диплом, плановая декорация — формульная жизнь. от завета к формуле — Валериан Муравьев. помню зиму в Заветах Ильича, выжженные белые поляны и озеро, на котором мы пускали фейерверки, моя последняя встреча с фейерверком закончилась невротической отдачей на пару недель. зима была до февраля. мы поговорили с А.Ж. и теперь оба должны ИОВ отчёт о точечном овладении историей искусства к концу ноября. во всяком случае мир точно должен знать о парадигмальном сдвиге, порождённом выставкой художников левого МОСХа «осень нашей любви» и ее эрмитажным зимнем дворцовом ремейке. я не знаю, почему тот журнал назывался «Часы», но это хорошее название для чего-нибудь в арт-мире. я хочу носить наручные часы, но мне говорили, что я ношу их странно — на правой руке («так ВВП носит»). счастливые часов не наблюдают — счастливые часами овладевают и отдают долги.

«Время ревизии» в 121 номере ХЖ. покупайте журнал, там интересное, как минимум «Орден Софийных Марксистов» определённо стоит прочесть!

сегодня папа подарил мне двухтомник «Салонов» Дидро в изумрудной обложке, теснённые «под золото» буквы, чёрный мольберт, на котором покоится имя автора и название — красивая книга, красные шрифты внутри и цветные-по-мере-советских-сил иллюстрации. 1989 год МОСКВА «ИСКУССТВО». тогда, кажется, ещё не было столько всего, но Москва и Искусство были, хотя многие уехали: уехали концептуалисты, критики, лианозовцы, много кто. а в МГУ все ещё был Гращенков, была Реформатская, был Тучков, Зверев был, да много кто из пантеона-иконостаса дедов-искусствоведов, что украшает стену кафедры. я захожу в кабинет, и Гращенков, похожий на пустынного грифа, смотрит на меня неодобрительно, будто бы на мне каждую секунду заново прерывается искусствоведческая мысль. о Тучкове говорят только хорошее, но мне параноидально кажется, будто бы и он с портретов смотрит с каким-то подозрением, ждёт подвоха. я правда переметнулась быстро: «Салоны» Дидро, хотя начинала с ультра-совриска. «знать восемнадцатый век — это кодекс джентльмена, вам бы пришлось так или иначе, раз уж современное искусство…» — «я азартный человек, поэтому вытяну эту тему как минимум из принципа. и вообще мне правда интересно». есть резон доверять человеку, что так легко и играючи прыгает из совриска в восемнадцатый век и обратно? эта салонная (пейоратив) легковесность — есть смысл доверять этому? — перешептываются портреты, стены, трещины в стенах, петли на дверях кабинетов, преподаватели, студенты, но вообще-то наверное только я веду этот полилог. мне нравится быть под подозрением у самой же себя, это стимулирует трезвость мысли и желание работать. так вот портретов Гращенкова в Университете много, во всяком случае там, где я хожу: такая сцена была в «Короле Льве», где в саванне чуть не умер Симба и его чуть не сожрали кружащиеся над ним стервятники. об этом я думаю в Лазаревском кабинете во время семинаров по ренессансу. вот сейчас я скажу что-нибудь крамольное, и от меня останутся распотрошенные останки, как от лисоньки из фильма Ларса фон Триера «Антихрист». но парадоксально это интересно, я хочу быть тут, несмотря на призраки и иконостасы, а может и благодаря им, «я азартный человек». в понедельник я читаю доклад на тему: «Джованни Баттиста Пиранези: романтическое, классицизирующее и постмодернистское прочтение темы руин» во вторник я читаю доклад: «тема руин в живописи Мазо ди Банко, Андреа Мантеньи и Леонардо да Винчи: дифференциации и сближения» мне кажется, что я витаю вокруг схожего: музеи, руины, салоны, салоны, руины, музеи — что угодно только не фуколдианская трактовка, это слишком в лоб! вышел номер Художественного Журнала с моей статьей. перечитала статью и кажется вздохнула за все перечитывания раза три не больше. вроде хорошо. читать можно жить можно. некоторые моменты мне понравились, где-то я бы написала уже иначе. заметила: из биосправки, что я присылала, убрали «студентка МГУ, исторический факультет, отделение история искусства» — я не знаю почему, видимо не в престиж изданию выставлять на показ факт написания статьи студенткой. значит, надо дорасти до доктора наук и доцента. это так или иначе в планах, да и я не в обиде, всех можно понять. обижаться было бы мелочно и глупо (и тупо). это просто будто бы сигнал: как портрет Гращенкова, осуждающе глядящий со стены. вырезанный пункт из биосправки, свой среди чужих чужой среди своих. ретуширование идентичностей, матовый блеск пары граней кристалла личности: где-то больше искусствовед, где-то больше критик. нужные пропорции как в коктейлях. шарм критика в искусствознании, шарм искусствоведа в совриске, но не смешивать. не смешивать — золотое вернисажное правило как милое ложится на академическую работу.