синхроничности

«двадцать лет подряд будущего нет, ласточки летят — будущего нет» — слушаю музыку. раз я пишу эти строки, оно перестало быть неописуемым, раньше не подходило даже слово «война», но теперь слово «война» изменилось изнутри, в застывших контурах. там гибнут люди. там — там — тамиздат. где-то там. представляю свою кошку в бомбоубежище. будущее, есть, конечно, но оно там — там — тамиздат. впрочем, важнее сейчас (самое важное!) чтобы перестали убивать людей. меня учили в школе, что делать, если на твою родину напали. никогда не учили, что делать, если нападает эта самая Родина, если разгромлен бабий яр. а что делать? Лондон закрыт, обрублена часть жизни, пути к отступлению. оно описуемо, потому что я пишу, сегодня, кажется, впервые за долгое время. слова корежатся внутри своих контуров: «лишь бы не было войны!» — сдвиги, это не тектонические плиты своим колебанием мучают слова, это крошечные сдвиги неудобств в лозунгах. контексты выходят из текстов, а над контекстами хотят поставить власть (блокировки и т.д.), что ж, смотрим. «двадцать лет подряд…»

в школе учительница изо говорила мне: «вот это ну максимум на 3, все цвета блеклые, все срисовано, калька, никакой фантазии! но самое главное цвета, так дети не рисуют, это три!» — справедливо, потому что я знала всегда, что у меня нет фантазии. например: перед сном я представляла качающееся море потому что я видела море и это было хорошее воспоминание, я хочу его передать в точности, пусть и по косвенным признакам. а никаких прямых я и не запоминала, поэтому все у меня было на рисунках и на словах размытым и неярким. говорили: придумай рассказ. а я вот не могу ничего с нуля придумать. все сочинения за меня писала мама. у неё тоже нет фантазии, но она знает, как показать, что она типа есть. вот у моей мамы фантазия типа есть, а у меня ее просто нет. на «типа есть» мы и написали сочинение про прадеда. это называлось амбициозно «конкурс сочинений письмо из прошлого», про войну, разумеется, а вы что думали? надо было написать письмо себе от своего родственника, пришедшего войну. я с такими не общалась, да и войну у меня прошёл один прадед, у остальных захватывающей истории не было. и я не спрашивала, мне было как-то все равно. так вот, мама моя писала про прадеда очень слезливо, я даже на некоторое время вошла в состояние мне «типа не все равно», даже вроде плакала, когда зачитывала перед классом, потому что представляла смутные и блеклые впечатление. в общем, сочинение ничего не выиграло. когда я стала писать стихи, мне говорили, что они все примерно об одном с одним героем и все округ да около. это были не стихи, а эпиграфы к статьям, которые были не написаны. это было своеобразное письмо в будущее из прошлого. я так и цапаю из старых сочинений эпиграфы и вставки в работы, истощаю ресурсы прошлого. со стихами тоже не сложилось. я вижу штуку — описываю ее, как вижу. вот и весь механизм. почти автоматический: вижу — анализирую. анализирую — живу. вижу — живу. а вижу криво, по болезни. фантазии у меня так и не появилось, но я наверное поэтому очень честный критик, я бы при желании ничего интересного не придумала, потому что не умею с нуля создавать. судьба, значит. но рисунки у меня в школе были менее уродскими, чем у соседа по парте. мои были хотя бы сочетающимися по цветам.

снился странный сон, я забыла его и вспомнила только сейчас: моя мама в супермаркете выкладывает на ленту книгу «лето» Аллы Горбуновой. ещё что-то, кажется, было. кажется, это было в климовске, точно не в москве. долгое время уже преследует странное чувство периферийности собственных ощущений, все ощущается «сбоку». если раньше я так писала, то сейчас опробовала жизнь таким образом, не знаю, с чем связано, тотальной отстранение, остранение, сущностная редукция и при этом ощущение телесности — гипотетической — при соприкосновении с — гипотетическим — оружием/взрывом. утром собрала сумку и поехала в климовск. все равно надо. утром было ясное небо и солнце, было спокойно, светло и хорошо. я думала о том, как думаю: а думаю я «от вещей», а не от «себя», так как в письме стараюсь раскрыть максимум в вещи, имеющей склонность к максимуму проявлений того качества, о котором я пишу. если я пишу о пустотности, затея будет провалена, если в штуке, которую я описываю, нет зерна пустотности, потенциала раскрыть максимум (дурное слово, я же не знаю, не могу определить максимум в цифре или хотя бы приблизительно) пустотности. плохая теория — это такая, которая приплетает вещи свойство, к которому она не склонна, такая теория нежизнеспособна. утром все было будто бы нормально, а потом я вспомнила (мне напомнило) об однокурсниках с исторического факультета. вот уж чью сущность бы редуцировать. вот уж в ком потенции к чему-то благостному или любопытному нет. как бы я там не описывала. думаю о различиях между эмпирическим и умопостигаемым характером, о канте и агамбене. является ли сущность моего правака-однокурсника эмпирической? книга на ленте в супермаркете. это можно было бы трактовать как «супермаркет идей», капитализация эстетики маленьких городков, профанность подсознательного. но мне по правде говоря все равно и на капитализацию эстетики маленьких городов, и на супермаркет идей, и на подсознательное, и на сознательное, и на профанность. меня волнует не то чтобы большой список вещей, практически все они представлены статьями. что приснилось то приснилось. так или иначе, сейчас я лежу в постели с тяжелой головой, торсом и перекошенными плечами, зажатой шеей, это нехорошо, но неважно, не настолько. все важно и неважно, на периферии. позиции сужаются, позиция-канат, философ-канатоходец, кантопроходец.

у полины барсковой три книги про блокаду Ленинграда. «отделение связи» для меня важнейшая книга. я несколько раз читала на сцене «балладу о чёрством куске» (господи Боже — я вспомнила название!) на сцене в школе и последние два раза терпеть это все не могла. три книги у барсковой. я понимаю, что это значит, но не могу объяснить ясно и конкретно. если штуку со своей пустотой я объясняла красивым словом обсессия и — может быть — желанием, и могла привести примеры схожего, то в случае идеи блокады объяснение словом стопорится. я вроде как уже написала важную статью про это, должно было придти некоторое освобождение, но я все ещё возвращаюсь к курсантам, к вов вообще. различение: барскова трепетно и нежно относится к самим событиям, мне важна их репрезентация сегодня. грубо говоря барсковой не все равно. мне — плевать. я чувствую только желание препарации, или желание подправить софит, который тут же становится подсветкой микроскопа. она писала о горе в «отделении связи», а отделение у неё болезненное, с кровавыми лоскутками и, кажется, слюдой (слезами и слюнями). я хочу на отделиться от связи, а отделаться. рывком, но не сейчас. потом. или никогда, потому что важно не действие, а интенция, желание. пока момент разрыва и напряжения идёт, я могу ещё написать, а это неизбежно. раньше мне казалось, что когда я пишу, я избавляюсь, теперь кажется, что когда пишу, натягиваю жилы. это странно, но большую любовь я питаю не к истории вов, не к людям, перелившим это, а к странным ритуалам сегодняшнего дня. софиты у микроскопа — вот мой метод.

я сижу и меня подтряхивает от ощущения множества возможностей: я ещё не села за текст, но есть задумка, идея и образ — все, что нужно. и теперь они могут представать в огромном количестве комбинаций. за мной одно дело — это дело выбора. из множества выбрать один вариант комбинации. уже пару дней я тяну и не сажусь за текст: первая причина сугубо прагматическая, мне надо поговорить с одним человеком, а сделать это получится только в понедельник вечером; вторая не совсем причина, скорее следствие первого — любопытный эксперимент длительного нахождения в состоянии колебания, нерешительности, неначинания. обычно я как придумываю что, так сразу и пишу. тут — другое. я думала писать о космизме ещё до поступления в мгу, ещё в школе, были даже какие-то заметки (может даже решусь перечитать их на полях гройсовской антологии космизма), но заметки ни к чему не привели, разве что к чуть ли не шуточному материалу про космизма в книге «понедельник начинается в субботу». теперь я знаю, что надо делать, вернее так: в этот раз у меня достаточно фрагментов, будут ещё, теперь надо выбрать комбинацию. вообще-то текстов нужно два. про выставку и сугубо теоретический. то есть вместо одной комбинации надо будет выбрать две. если смотреть на написание эссе, статей и философских работ с точки зрения процедуры/акта выбора, а не производства, то… то что? я будто бы знаю, как смотреть на это по-другому. я всегда воспринимала это так, а когда узнала, что так — не все, то вообще-то удивилась. может поэтому меня никогда не терзали сомнения по поводу новизны и вторичности? ну тогда это все, конечно, хорошо.

я занимаюсь возведением архитектурных сооружений (каких — не уточняю, т.к. это то дворцы, то бараки, то должное быть жилым помещение, но чаще всего нечто вроде архитектонов) без стен, то есть я занимаюсь не производством пространства, а его расчерчиванием. стен там нет, а отдельные идиоты мало того, что ищут дверь, так ещё и не находят, так ещё и ставят мне это в укор! когда просят что-то советовать, я не могу советовать ничего, так как не училась, а учусь, но учусь работая, то есть учусь по ходу работы. ну, что я могу посоветовать: читать и спорить с прочитанным, а потом с собой, спорящим с прочитанным, скакать от доверия к себе к недоверию. но это же такая абстракция наверное, в моих глазах это предельная инструкция потому что я помню каждый момент по этому поводу: припоминание срабатывает, но ведь у кого-то его может и не быть! в общем когда у меня просят советов по поводу письма, я раздражаюсь, потому что мои архитектоны без стен, а они ищут и не находят дверь

мне так хорошо в сером бархате! не в платье, не в костюме, а в донельзя простеньком комплекте из брюк и кофты, ведь такое выдаёт материал и цвет: то есть серый бархат. я хотела бы серый бархат в глазах (у моего папы — серый велюр, а у мамы — синее нечто имеющее четкую направленность, но не имеющее свойства обволакивать). но я смотрела в глаза своего отражения в ванной комнате номера отеля (опять-таки лучшее место для сущностной редукции — это отель, эпохе-квартира) и видела предательский зелёный оттенок выдающий то ли направленность, то ли — напротив — водянистость. я думаю о текстах, о стилистике, о философском письме как о практике закутывания себя в одежды, в складки мантии (1. мантия на одну всего на одну букву отлична от мании; 2. впервые этот образ возник в моей голове в 13 лет за сценой в дк машиностроителей в Подольске, когда я смотрела на кусок какого-то жолтого тряпья, ещё не было мыслей именно о философии, но о практике — были). так вот, серый бархат, в нем не больно коже, он мягкий и плотный. правда, тяжёлый, а я всегда мечтала о легкости и спорила с преподавательницей введения в историю искусств о прелести легковестности («в зените купола — легчайший воробей»). это противоречие, которое существует, но не мешает, пусть будет пока, не срочно же мне решать этот вопрос. я и так решила достаточно много вопросов.

в последнее время дважды ловила себя на мысли так называемого «выпадения в секулярный мир», когда действительность перестаёт быть подсвечена мыслями, идеями, ощущениями тектонических сдвигов в самой природе этой реальности. все становится очевидно одномерным: 1. вот я лежу на спине на кровати, наполовину прикрытая одеялом, выпадающим из пододеяльника, рядом со мной лежит «метафизика ландшафта» подороги и «поздний сталинизм» добренко, мне лень даже снять очки, физическое обездвижение совпадает с мыслительным, я мыслю о том, что в общем-то вот это и есть на данный момент всё. и не больше не меньше. 2. сижу в кафешке «стрит-фуд тель-авив», читаю скидана о драгомощенко, думаю о самоуничтожающийся поэзии и о Виттгенштейне, а потом меня пришибает тем, что есть то, что я вижу, а остальное вдавлено в это. одномерность материи - вот он ужас философии, а не то, о чем писал юджин такер.

сессия закончена. выдохнула, а в метро домой ехала засыпая и просыпаясь с трудом, приехала, прислала статью-эссе, как обещала - ровно 17 января - после того как четыре часа спала без снов. ночью проснулась ещё раз с мыслью о повторении памятников на угадайку, потом подумала, что я все сдала, потом, что мне приснилось, что я все сдала. лежала минуты две с диким желанием того, чтобы тот факт, что я сдала все наяву, оказался правдой. да, так и есть. шпиль мгу заметала вьюга в день финального экзамена, снег бил по щекам, отрезвлял, а в помещении клонило в сон - из огня да полымя. сейчас выдохну и за работу. снега меньше, он практически не блестит (или я не замечаю).

прочитала у батая фрагмент о гегеле, знании и незнании, кругозамкнутой системе мысли. у батая: ночь = пустота = тьма = чернота. по сути мощь пустоты - это ее потенциал быть как абсолютной темнотой, так и абсолютным светом, дурманом знания (как снег на голову падает такое знание) и экстазом незнания (как когда пытаешься ощутить каждый орган в теле в надежде понять, что именно болит). пустотность же никогда не будет черной или белой, она серая, желтоватая, потрепанная, цвета стен поликлиники. батай говорит об экстазе, о ночи, которая является целью, но о которой нельзя было ничего узнать, знай я с самого начала, что она и есть цель. до ужаса точно. нельзя быть всем, а как только ты оказываешься в центре этого непрерывного кругового движения знания, ты завоешь, потому что белое пятно незнания тебя сожрет (глаз, опять глаз, только в алкивиаде видела метафору глаза!). ненавижу глаза, хотя они всегда были моей индульгенцией пропусков школы. они доставляли массу неудобств и пару привилегий (справки по здоровью и так далее). другое дело, что фраза "съесть глазное яблоко" вгоняет в экстаз. как та последняя сцена из фильма "неоновый демон". назвала сегодня (пока писала статью) цвет гэс-2 псевдо-фаворским неоном

nota bene: сравнить голополосова (человек, бьющийся головой об стену и восстание) и редько (восстание и вторая). выйдет нечто вроде отношения следующего содержания голополосов/редько : шостакович (фортепианное трио номер 2 ми минор)/равель (болеро) не знаю, как вывести нечто из этого отношения, может надо с ритмом поработать? с двигающей силой? у Шостаковича как будто бы капли в ведро ударяются или в затылок, как при пытке, но после идёт уход в сознание, бурное разворачивание мысли под аккомпанемент бытия, у Равеля ухода не происходит

из статьи «с позиции воскресенья» был намеренно вырезан значительный кусок: про памятник Дзержинскому в Музеоне. многострадальный отрывок вначале был написан мной для зачета в Университете, потом заброшен на полгода, потом немного переписан и вставлен в программную статью про Пустоту, потом был убран и оттуда. это редакторское предложение: во-первых, к сталинизму надо подступать осторожно, а отрывок довольно неоднозначный и поэтический (вообще его содержательная часть была явно и ненамеренно, как раз-таки естественным образом ещё в первой редакции принесена в жертву художественности), мог быть воспринят не так, как было бы уместно. и сталинистами, и анти-сталинистами. горючая смесь. в итоге с моего согласия довольно большая часть текста была оставлена на следующий раз. да, именно «на следующий раз». мне надо написать ещё про сталинизм. и кажется про мавзолей. а ещё я кажется нашла тут нить, нашла буквально вчера: Редько, Восстание и Вторая Картина (была долгое время в запасниках НТ). я не знаю пока, как все это будет смотреться в одной статье. читала Добренко, Морозова. долго плутала по музеону. пока нет ни строчки, но напишется, почти уверена. нужен некоторый триггер для такого, чтобы все сомнения ушли. итого три статьи в процессе. и все пишутся с некоторым усилием, взрослением что ли, ответственностью. сталинизм для меня тема новая, надо найти подход, собственную походку приспособить к ритмике темы. чертова художественность, я же знала, что будет и почему так будет. меня радует мое желание браться за трудные темы. желание читать незнакомых авторов. это наверное то, чего до этого года у меня и не было. тогда я бы сказала мол не нравится первая редакция? второй не будет. если не получилось с первого раза, то я дальше не буду и работать. ну вот теперь не так, теперь хочется работать.