синхроничности

и вот я вновь в отеле. мы с семьей всегда празднуем Новый год в отеле, даже если находимся в России, включаем bbc, покупаем шоколад, шампанское, клубнику. и все это особенно странно сейчас, когда моя жизнь перешла стадию аритмии и вошла в стадию иной ритмики. ритм жизни с родителями, пусть и на пару дней, перверсивный Лондон в центре Москвы, книжка «идеи к чистой феноменологии» в сумке, неоконченная статья про АЕС+Ф и картезианское понимание пространства… все в невероятных сочетаниях. год назад этих сочетаний и им подобных быть не могло. я на все смотрю с удивлением, даже на своё отражение, пока чищу зубы, удивляюсь, любопытствую и думаю об энтузиазме. отель - это не не-место, отель - это может единственное место вообще в его понимании сущностном. сократить своё понимание места до отеля, редуцировать художественно, с размахом, а тем самым и редуцировать жизнь. но не этот год. в этом году началась жизнь, все что было до — факты из биографии.

если критик - это критика институций, критика существующего порядка, война и наступление, как пишут в предисловии (?) к сборнику текстов а.новоженовой дьяконов, жиляев и напреенко, то я плоха в этом. я не приспособлена для борьбы, во мне нет этого запала и этой решимости, вернее есть, но другого рода, я если стреляю, то принципиально не туда, рука уже набита на «не туда». плевать на фонды, музеи и прочих гигантов. потому что пока с их стенами и потолками что-то не так, пока они извиваются под внутренним/внешним напором, они ничто не значат. эйдетическая проблема материальна. поэтому меня критика в смысле критика не привлекает. философия, теория, некоторая отстранённость и преданность только тексту — мое дело. я плохой боец, стратег с фигой в кармане, я падала в обморок во время караулов. пока я не решу для себя философских проблем, я не смогу заниматься именно что критикой, хотя вообще-то критиком (критикессой) себя называю. странно, странно, странно! гэс-2 — это анти-тейт модерн. сижу сейчас там и вспоминаю детство, когда бродила днями по тейту. мне хотелось просто написать что-нибудь, я не думала о номинализме. да и сейчас неплохо. вместо серо-черно-коричневого белый, вместо туристов - небесный пролетариат, храмовая стройка. за-стройка, за-пустение, они застроили запустение.

в правильный момент я уловила слово, которое его означает, слово, в общем-то, уже известное, вынесенное в заглавие этого дневника - синхроничность - но иного рода, чем подразумевала я, когда называла канал так. то синхроничность аккомпанементов, а вот сейчашнее - это синхроничность с энтелехией (если имманентно) и с парергоном (если трансцендентно). эти влияния на ландшафт вдруг вздрагивают, когда актор на ландшафте их угадывает, слчайно, ненарочно - по другому никак. есть синхроничность одноплоскостная, а есть синхроничность многоуровневая (тут уже не находится места для слова от плоский). это чувство называют зачастую правильностью. внутренний знак-толчок что так идет, как надо. так мне кажется работают художники. на точечных многоуровневых синхроничностях. иногда пластами-концептами, парящими островами, артефактами-костяками - не суть. суть в том, что это нечто было в связи с тем, что давит на него, формирует, формируемое должно выйти на контакт с формирующим. я испытываю это периодически. черт знает почему, но сейчас я сижу в кровати на окраине москвы, за стенкой орут соседи друг на друга, я читаю "другой" мамлеева - и все сходится. так сходилось синее-синее небо и шпиль гз мгу, так сходились космизм и золотое отражение деревьев в окнах фундаментальной библиотеки. и еще хайдеггер, но я уже не помню, с чем именно.

вчерашнее открытие биеннале будущего в мамм напомнило мне (а вот тут будет довольно кринжово-пошлое сравнение) сеанс магии варьете. к самим работам переходить очень не хочется, поэтому начну с речей, хотя хронологически я вначале прошлась по нескольким первым этажам, а потом спустилась на первый, слушать речь свибловой. и ольга свиблова изрекла (не, не дискурс), она изрекла речь следующего содержания: правительство москвы умнейшие люди, без них ничего не было бы, мы должны им быть благодарны, а ещё движение MeToo приносит вред, мы должны быть осторожными по-другому, а агрессия феминизма к добру не приведёт, о чем у нас тут есть работа «Турандот» AES+F. я, выпив второй бокал шампанского, после этой речи решила досмотреть «Турандота». второй этаж, правый зал от центра. ну да, в либретто действительно довольно много антифеминистских пассажей на который можно ответить разве что «ок бумеры» - и то много. я вообще положительно отношусь к тому, что делают AES+F во многом потому что они легитимизируют долгое и бесцельное нахождение в музее. тянущиеся, нефтяно-ртутные немного некомфортный композиции, силиконовые движения, имитация страсти, нелибидиальный театр - вряд ли они имеют это в виду, но я вижу в них это. совокупление с вязкой резиновой материей, порождающее ртутные вещества. телесные жидкости капитализма. обычно я сижу все время длительности их работ, параллельно давая себе возможность пропитаться самим музеем, помещением. искусства как оправдание нахождения в месте «музей». в общем-то для меня много какое искусство работает таким образом. но этот Турандот у нас типа нарративный, сос мыслом, нравоучительный и предостерегающий. и там снялась Алла Гутникова. да. уже, видимо, не за все хорошо и против всего плохого. ну или не читала либретто, что ещё страннее. вот и варьете, о котором я говорю. сеанс чудесного разоблачения. я люблю честность: ну вот если ты не особо с принципами, ну скажи ты это прямо и претензий у меня не будет. дальше - будущее. пессимизм напополам с фанатизмом. этаже на третьем я перестала отличать одни работы от других, одних авторов от других. запомнилась разве что Анна Ротаенко и именно потому что не пыталась заигрывать с сайнс, забывая про часть арт. большинство работ биеннале не работают с контекстом своего существования, они замкнуты на себе, они существуют благодаря вопросу «а что будет если, например, скормить нейросети много работ и задать ей команду сгенерировать такие же на основе полученных данных». и это называют «сном нейросети». наделяя неживое свойством живого, вот такая критика антропоцентризма. ну какой антропос такая и критика. Турандот как Анти-Харауэй. часть работ загипнотизирована собственным медиумом и буквально трепещет перед ним, другая использует медиум под леденящим взглядом теории. ну чтоб было. и все мешается, путается, повторяется и по новой. и так четыре этажа + цокольный. странное ощущение. никакого нарратива, никакого будущего, а только топос утопии - настоящее, которое боится оглядеться. правительственная поддержка, против MeToo, завороженность техникой, и никакого техне, Хайдеггера вспоминала часто, раскрытие потаённого, хочется разобрать все эти машины и собрать дома как набор юного изобретателя. я поняла, что на ходу изобретаю смыслы для биеннале, потому что никто этого для меня не сделает, их там нет. так вот оно, будущее: ты один, пока не начнёшь думать, со злости, бессилия, усталости, пьяни, в надежде остранения, избавления от автоматизма. без этого ни будущего, ни настоящего не будет, а будет один вопрос, заевшая пластинка: «а что будет, если…?» на цокольном этаже есть старый гардероб и две большие декорационные буквы ШР - школа Родченко. там очень пустотно. сброшен всякий мусор. на биеннале много было про разумное потребление. но ничего про эти пустотные места, стройки, отдохновения, паузы. акселерационизм приведёт по итогу к пустотности. это так, nota bene.

в одном из моих любимых фильм, в «Москве» Зельдовича, есть такая сцена: Марк и Ирина, друзья юности, богема и золотая молодёжь, лежат на плечах друг друга и впервые (и в последний раз) за фильм улыбаются, потому что вспоминают юность. Ирина снимает очки Марка и протирает их водкой. льёт на линзы странное - и это чувствуется - холодное вещество, слюду, протирает и надевает на себя. я не знаю точно, что меня так манит в этой сцене: странно интонационно-внешнее (и вообще) сходство одновременно с обоими? странное внутреннее желание протирать свои очки водкой-слюдой? иррациональное влечение и внутреннее сходство с этими приживающимися с пустотой людьми. так или иначе, фильм заканчивается у вечного огня, ну вообще-то у памятника неизвестному солдату, но горит прохладный огонь, а последние слова «те, кого не было, заслуживают памятника. может быть даже больше чем те, кто были». когда я узнала, что мою статью опубликовали, я была в новой третьяковке, в том месте, где я впервые решила заняться искусствоведением. руки тряслись и я - черт знает зачем - решила ещё раз пройтись по всем залам, включив в наушниках оду к радости. я шла между картин: соцреализм, гелий коржев, памяти морозова, концептуалисты. ода к радости. апофеоз. меня вертело по залам в странном эйфорическом состоянии, я еле держалась на ногах, но по второму кругу прошлась по залам. в зале гелия коржева исчерченное вертикальными железными, (а что это? столбы?) ну пусть столбами, окно. в нем отражалась я и ночная Москва, как сказано в синопсисе к «Москве», город без прошлого и будущего. есть только Москва и расстояние, на которое она нас отпустит. расстояние может разлагать память сильнее времени. я думаю о том, как буду вспоминать свою «золотую юность», когда мне будет 40, 50, 60 лет. где я буду? в Москве, которую я уже считаю родной, которая мне ближе всех городов? в Лондоне, городе детства? в США, с которыми планирую связать исследовательскую деятельность? этот день, эта ода к радости, запотевшие очки, бокалы шампанского на вернисажах, ни дня без строчки, таблетки по вечерам, больная голова ближе к утру, пьянящий холод и энтропийное тепло - что останется? как я это вспомню и с кем, кому расскажу или не расскажу никогда? останется пустота, холодный огонь, который оказывается красной тряпкой, которую поддувает искусственно привлечённый ветер. если раскручивать воздух, он будет бить тревогу, так получаются «сигналы тревоги», во всяком случае так делали в ссср. потенциально воздух кричит. там, где вечные огни, особенно. у батая — с криком рухнуть в пустоту. а я перепрыгиваю через ступеньку, не смотря вниз. мое отражение отпечаталось в окне, а я пошла дальше.

врачевать души посредством текста (моего текста!) что может быть мне неприятнее? ничего, потому что мой текст не пластырь, я сама им ничего не заклеиваю, плевать, что написано на листе, важно: кто пишет, на чьи деньги, где, при какой погоде, на каком листе/машинке/ноутбуке. "да я тоже чувствую то же, что и ты в своих статьях" - но если ассоциируют мои тексты с собой, с одной стороны, значит, я выполнила задачу критика (выловить в воздухе то, что все ощущают, но не могут выразить словами), с другой, я выполнила задачу философа (сродниться с духом времени), но с третьей, смотря кто это говорит. мне говорили про душевную пустоту, мне присылали "комплимент" от третьих лиц "вы с ней похожи, но она (то есть я) будто бы не прошла через терапевта". но я не верю ни в какую душевную пустоту, я декарт (пустоты нет с необходимостью, если это необходимо для того чтобы отвратить от себя приверженцев душевной пустоты) в этом плане, готова смеяться с неверной постановки вопроса, хоррор душевной вакуи, ха. этого нет. текст о чем угодно, но не об этом. мне хочется усложнять, повышать порог вхождения в текст, выдумывать извращенные метафоры, бесить, но я пишу не так: пишу с блеском и черт возьми притягательно. и это хорошо, но тут опять зависит от комплимента. вспоминаю ницше и его посмертную репутацию. почему я пишу такие попсовые книги? наступаю на те же грабли. "юля вы можете быть интереснее салонного философа" - да? правда? вы настолько в меня верите? я каждым шагом доказываю обратное, даже этим текстом. думаю о тексте и при этом о себе, вообще-то не отличая. себя от текста, текст от потолка, потолок от себя, себя от колейдоскопа купленного в детстве, текст от стекляшек, свой разбитый подбородок от гравия, гравий от grave неизвестного солдата и подольских курсантов, текст от клавиш, клавиши от бумаги, прах меня составляющий от презрения и презрение от хж, жж от хж, комплимент от насмешки, спектейт от кольты, кефалофора от ацефала, пустоту от полноты. зато вот пустотность от пустоты отличаю. и когда мне кто-то (кроме нескольких) говорит, что понимает меня, основываясь на моих текстах, меня тошнит. я знаю, что мне скажут далее. мне хочется хотя бы удивиться. у меня нет читателя, которому я пишу. то есть это точно не ты, это не о тебе, не обо мне. это - потому что я не могу не. вот и сказочке конец, а кто слушал - молодец!

забавно, насколько быстро я разучилась читать вслух, читать вслух чужое, читать вслух чужие стихи, читать стихи вообще, писать стихи, снимать видеоряды. вся хваленая "художественность" оказалась поставлена на службу статьям и будто бы только того и ждала, буквально, будто бы все, что раньше вроде как получалось, было лишь тропинками к одному делу. стихи нужны для эпиграфов, мои стихи изначально написаны будто бы для эпиграфов, чтобы я могла их растащить, вырвать из себя чтобы прикрепить в другом месте, пере-сборка. и если раньше я могла быть почти счастлива, когда писала стихи, то сейчас я не могу написать ни одной стихотворной строки, но зато счастлива в другом месте. и если раньше думала о кураторской карьере, то сейчас уже понимаю, что мне это невозможно. я думаю о постоянной коллекции третьяовки, о том, в какой бы цвет я покрасила стены, думаю о "ненавсегда", о "в будущее возьмут не всех", о кузбассе и о том, что может я могла бы. но не могла бы и не могу, даже теоретически вновь возвращаюсь к текстам и думаю вновь, как буду писать о, для, как, что, почему - все кровообращение подстраивается под ритм клавиатуры, символический обмен по бодрийяру подчинен ритмам, мой организм подчинен ритмам клавиш ноутбука: я засыпала в детстве под мамины статьи, она не говорила, почти никогда, лишь когда репетировала по-английски, зато всегда печатала, я печатаю сейчас, и буду, потому что обмен: частички моей кожи оставляю на клавишах, на них же иногда кровь с кутикул - за это мне положен текст. что бы по этому поводу сказал батай? это не то жертвоприношение, о котором он писал, это вам не ван гог, это вам не ацтеки. но почему это не работает с клавишами фортепиано? ни стихов, ни музыки. ненависть к поэзии ненависть к музыке батай киньяр я.

с самого детства бенкси казался мне насмешкой над анархией, хотя я даже не знала, что такое анархия. не знала, что такое погромы, но знала, что такое революция благодаря бабушкиным песням и буревестнику горького. и все равно мне казалось смешным то, что пометки на стенах могут с чем-то бороться, особенно если о них все знают и продают. папа в кафе рассказывал, мне 9, я слушала, думала о том, что вынимать кусок стены ради рисунка - это нечто противоположное духу протеста. граффити окружали меня в районе восточного лондона, элд-гейт, где мы жили. а принципиальной разницы между местным творчеством и бенкси я не понимала. и сейчас поняла: дело в анонимности. это не более чем игра в де-номинацию и де-терреторизацию. никто из всюду. бенкси сродни одиссею, заигрывающему с полифемом капитализма. он не может выйти из пещеры, он украшает пещеру полифема, но полифем слеп, может лишь растащить пещеру по кускам. и что дальше? свобода? что-то не шибко растаскивают.

написала текст азартно, весело, за один день, даже не переписывая (а это мое свойство: мне проще переписать почти начисто, чем изменить что-то точечно). так вот написала совершенно без причины, даже внутреннее побуждение и близко не благородное: две выставки союза художников россии на четвёртом этаже новой третьяковки. но может это влияние здания, может - усталости брожения внутри лабиринта (и не просто, а жёлчного, пропитанного желудочным соком Ацефала, о котором я пишу доклад по средним векам в университете). я вышла из здания нт и меня вело, вело, как мелодию в «враги сожгли родную хату» версии Леонида Десятникова для «Москвы». пламенная москва, тошнотные вихри и вирши мелодии, военные песни, огонь свящённый и все ж бессилен он. и вот — пустота. меня много беспокоила «золы угасшъей прах», доводила до экстаза названием, содержанием, формой, обложкой, материалом, форматом, тем, что я купила ее после сданного экзамена по искусству рима и тем, что, держа ее в руке (или это был «шибболет» из той же серии?) познакомилась с очень важным и дорогим человеком — это возвращает меня к моему тексту. спонтанно. резко. вдохновенно. я даже не заметила, как текст возник. и он случился. я даже не хочу думать, каким он мог быть ещё, не хочу развивать различные версии. он случился. и так хорошо, ну, окей. Аффект прошел, но часть его все еще тут, мою руку берет в свою фантомный протез, символического «стоп-слова» кураторы не придумали. Мыслить мы должны, мы должны мыслить — это значит критически осмыслять, писать, спорить и взаимодействовать с контекстом. Мыслить значит также и овладевать методом. Можно делать выставки терапевтически, можно — политически, а можно — совмещать. Брать лучшее от тех, кого принято игнорировать, и оборачивать этот метод в свою пользу. На том месте, где должны располагаться залы СХР, некоторое время назад висела большая надпись: НЕНАВСЕГДА.

если бы меня спросили (а может и спросят), что самое тяжелое в биполярном расстройстве, я отвечу, что самое наверное неприятное - это то, что никто не готов. и не будет. ответственность только на мне. это мне приходится говорить моей маме, что со мной все в порядке и в лучшие моменты меня трогает ее забота, а в худшие меня раздражает что в такой ситуации людей должна успокаивать я. я болею и я же должна говорить, что «все о’кей», это же ничего страшного, люди с этим живут. я всегда оказываюсь тем человеком, кто вывозит, даже когда в худшем положении я сама. в самые худшие моменты я стараюсь вообще не общаться с родителями, чтобы не нагрубить, не заставить волноваться. вообще я эгоистка и хочу, чтобы ситуацию контролировала не я, но чтобы она не оставалась неподконтрольной. придти вечером домой - помыть руки и сразу же, не переодеваясь - выпить таблетки - вот она, жизнь молодая! читала в твиттере «ковид сожрал мою молодость» - мою молодость ничто не жрало, моя молодость в брежневского времени квартире, книгах, статьях, таблетках и понимании того, что если я хоть немного дам слабину, мне конец. ничего не изменилось, сложись ситуация иначе. психиатрка сказала на той неделе «вы юля молоды и талантливы, будет жаль, если вы пропадёте из-за болезни» в контексте того, что я все лето не ходила к ней, а просто пользовалась старыми лекарственными рецептами, потому что была уверена что все налаживается. (спойлер: нет, это пожизненно). в последние недели не чувствую ни радости, ни грусти. и как это приятно, холодность, управляемость, разве что усталость по вечерам. статьи пишутся легче, я будто бы повзрослела лет на тридцать, перешагнула ступень юношеских текстов по ощущению. это наверное пройдёт, но сейчас я пишу так, как будто бы смотрю с дистанции, я знаю, какие мои тексты, это не сюрприз. это то, что надо?

придумать название для чего-либо - это акт радикальной редукции или акт радикального расширения. лучше совмещать, вымести все второстепенное из объекта и - при этом - добавить нечто извне, но нужна чуткость, интуитивное (или просчитанное) знание пропорций, чуть меньше или чуть больше и название дурацкое. закончила вчера первую версию статьи про постоянные экспозиции и назвала ее "две истории": это формальное указание на структуру статьи (действительно, я буквально рассказываю две истории: как я ходила в третьяковку и как путала пушкинский и британский музеи) и при этом намек на "три истории" киры муратовой, здесь вновь раздвоение, с одной стороны это красивая отсылка (ага-ага, "в поисках утраченной эстетической власти" всплывает в памяти, ну да и ладно, я уже смирилась с присущим мне фиглярством), с другой стороны фамилия одного из героев новелл - тихомиров и это забавно, ну а с третьей, а с третьей, все эти муратовские повторы, мелодические вариации напоминают мне хождение вокруг да около да внутри постоянных экспозиций.

возможно это связано с моей любовью к компрометирующим и парадоксальным началам (и она рифмуется с пристрастием к поэтическим завершениям), но я вдруг и совершенно внезапно, посреди улицы во время прогулки поняла, что хочу написать статью, которая начинается со слов: "моя любимая выставка - та, на которую меня не пустили". и это даже не вранье, потому что в 2019 кажется году меня не пустили на выставку "человек как рамка для ландшафта" в гараже, не пустили по возрасту, она была с ограничением 18+. я конечно видела сувенирную продукцию к выставке, даже купила особо приглянувшуюся открытку, но все равно выставка осталась идеальным образом выставки с таким названием. я стояла на первом этаже, смотрела на лестницу, путь к которой был мне закрыт, и чувствовала - но не могла артикулированно выразить да и не кому было выражать - что меня туда и тянет, и нет, что я боюсь идти и не получить того, чего я жду от этого чудесного названия. ландшафт через два года стал определяющим для меня понятием, вернее, одним из, важнейший вопрос: что его формирует, искажает, заставляет корежиться? а в какой он плоскости? в какой плоскости его рамка, человек? как мне повернуть всю эту фигуру, он плоскостен, объемен? я вертела в голове воображаемую архитектуру. мне не нужна была выставка, вернее не столько она, сколько название, да, иногда название сильнее всего, нужнее всего. есть книги о пустоте, статьи о ней, но я открываю их и с досадой закрываю, потому что не то, но то самое я нахожу зачастую в паре строчек, в одной строке - как у бородина в "хочется только спать" - у неожиданных авторов, на билбордах, вывесках, в оговорках. названия слова слова слова, какая у них плоскость? как их вертеть? почему они такие? что мне в форме их? слова на листе бумаги - важно, почему лист такой формы, что его комкает? еще была выставка "ненавсегда". вот там я была. все испортило название, они могли бы просто оставить это слово, НЕНАВСЕГДА на фасаде Новой Третьяковки и этого было бы достаточно.