Это я - Бильченко

Можете меня поздравить, друзья! Мое скромное стихотворение "Смоленское кладбище", написанное под впечатлением от блестящей экскурсии, которую нам совершенно случайно, во время завоза груза, сделала волонтёр @id158566713 (Анастасия Данканич-Маркова), заняло ВТОРОЕ МЕСТО в литературном конкурсе "Русь Литературная", организованном нашими коллегами: сотрудником отдела художественной литературы Воронежской областной юношеской библиотеки имени В.М. Кубанева @id242089811 (Савелием Кострикиным) и его коллегой из Москвы Тимофеем Савельевым. От всей души поздравляю коллег из Рязани и Петербурга, которые заняли первое и третье места! Сегодня коллеги пригласили меня в качестве победителя на небольшую онлайн-конференцию, где я имела честь представить краткий мастер-класс по теории и практике поэтического мастерства. Используя в качестве методологии то, что ещё не угодило в стоп-список, а именно: психоанализ (Лакан, Жижек, Бадью), классический постмодернизм (Делёз, Лиотар, Батай), семиотику (Барт, Мандельштам), философию (Кассирер, Лосев) и, самое главное, теорию театра и режиссуры новой волны (Феллини, Арто), - я продемонстрировала, как в поэзии раскрываются три заданные коллегами в качестве критериев конкурсного отбора основные понятия поэтического литературоведения (образ, метафора и ритм). В предложенной мной визуальной и знаковой оптике эти понятия составляют ТЕЛО, СМЫСЛ И ЗНАК текста или перформанса, где главная роль принадлежит Телу (Реальному, плоти, форме, подсознательному, божественному нулевому субьекту), от которого все начинается (Арто, Батай), в которое все возвращается (Жижек) и в котором всё метафизически соприсутствует (Лиотар, Батай, Делёз). "Лекция" получилась достаточно структурной, вопросы были очень интересными. Главная идея доклада: что такое ломаный ритм, где предел языка в момент его удвоения на самого себя, требует ли ритм сдвига и разрыва от автора обширного знания по культуре и искусству, и как не перепутать нарочную сбивку в языке как код в Реальное Тела с банальной технической ошибкой. Закончилось всё действо "падением в бездну Реального" (Лакан) и пребыванием в "мистерии события" (Бадью) как в "мясе языка" (Арто). PS. Уважаемые слушатели! Примерно на 18 минуте у меня переворачивается изображение. Это связано с тем, что в соседней комнате квартиры, откуда я вела лекцию упражнениями в искусстве дроноводства занимались бойцы СВО, и один из них впустил боевой Мавик в мое помещение. Мавик нам отнюдь не помешал, боец - тоже. Просто некоторое время дрон красуется над моей головой в качестве живого примера Реального, слишком Реального. Темп лекции и ее насыщенность снижены не были. Несмотря на то, что в последнее время я занимаюсь фрейдомарксизмом, декадансом и теорией циничного негуманитарного пацифизма (я пока не придумала имя для своей Пустоты), моя лекция, которую я обычно читаю либеральным гуманитариям, бойцам в соседней комнате также пришлась весьма по душе. Ещё раз всем огромное спасибо 😉 Лекцию можно и нужно прослушать здесь и по ссылке в ВК: https://vkvideo.ru/video242089811_456239694?list=9ef8fc8c0d4492fc36 Наверное, вам также будет интересно само конкурсное стихотворение: БЖ. Смоленское кладбище Над верхним палеолитом Ленинградского средневековья Восстали из пепла и прелых листьев скелеты конструктивизма. Склепы пахнут прогорклым виски, на Стикс раздаёт визы Всем, кто сожжён любовью и выморожен любовью, То ли Харон, то ли Нерон, то ли пожарный в Риме. За согбенными статуями святых крылья выпростали Иринии, И полощется знамя мраморное на корабле могилы, Как полы плаща на фигуре молодого Ричарда Гира. Снег и трава, с прошлого года - догнивающая листва: Эклектика декаданса, эстетика всех смертей. За пазухой рваного языка прячущиеся слова Стремятся вернуться обратно в тишь, уставшие от людей. А ночью здесь совершат подкоп те, кому уже всё равно: От бомжей Балабанова до изящных нимфеток Блока. И их уже не догнать, не спасти. Ни один локон Под платком у Ксении Петербургской не покроется сединой.

Победа эстетики над миром Мое стихотворение "Смоленское кладбище", насколько я поняла, заняло второе место на одном русском православном литературном конкурсе. Я не имела достаточно времени, чтобы следить за событиями и рецензиями, потому что я перегружена сейчас рабочими, творческими и семейными делами, но я поняла, что завтра мне надо в 16.00 выйти в эфир и сказать какое-то слово. Пока не знаю, какое. Савелий Кострикин, я сто лет - вне конкурсов, я в такой точке ноля, что не знаю, что вам с мобильного завтра говорить по Zoom. Но постараюсь быть, скажу то, что думаю. Спасибо за признание. Сегодня в Ленобласти меня занимало зрелище чужой свадьбы. Я сняла машинку без номера, разумеется, и сердечко. Красное сердечко из фольги на асфальте. Весь день на окраине шел снег... Вечером я наконец-то обрела абсолютное решение, относительно того, как будет развиваться короткометражка. Мне есть, кого благодарить. Спасибо за советы и помощь, Георгий Моисеев, Андрей Мединский, Борис Драгилёв и Олег Черняев. Мои творческие друзья поймут намек сразу: мы сошлись на визуалистике "Цвета граната". Настоящее ловится через тире, на полуслове и путем погружения в образ. Я уже вижу весь монтаж. Гёрги, работаем. Если человек человеку говорит: "Вот тут закадрируем, как у Параджанова", - и второй человек его понимает, это и есть со-творчество и чудо искусства. Вокруг меня живут такие люди, и они меня не хвалят: они учат. И это намного ценнее. Я, в конце концов, поэтике тоже училась у Юры Крыжановского, теперь компенсирую пробелы в визуальном искусстве. Я смогу. Я считаю, что воскресенье прошло очень хорошо, очень продуктивно, я этого и хотела. Отдельное спасибо вам, Алексей Салтыков и Наталия Есина, за искусство понимать и пребывать в со-бытии. Есть вещи, которые ловишь сразу. И я верю сейчас в наш фильм, как верю в свою повесть (или, по нынешним меркам, роман, но я скромна). Я впервые четко знаю, что делаю, что мы делаем, и зачем это все. Это - не мещанская свадьба. Это - великое венчание с искусством.

Наверное, самое главное в нашей жизни, - это когда возвращаются давние друзья. И эти вернувшиеся из дальних странствий давние близкие друзья внезапно обретают своих в лице моих новых друзей, настоящих и грустных. Слава Богу, снова в Питере - талантливейший музыкант Андрей Мединский. И то, что Медик сошёлся с моим вторым музыкантом, Георгием Моисеевым Гёрги - это не удача и не фортуна, а это наша совместная тоска по Ларсу фон Триеру и Параджанову. Спасибо вам, парни, за консультации и помощь в монтаже клипа #красныечервяки. Неожиданно великолепный сеанс просмотра склейки кадров состоялся сегодня в студии и Наталии Есиной. Навылет. Настоящий. На фото - Андрей на фоне раскадровки в студии.

Ещё раз поражаюсь, насколько красиво всё устроено в Ленобласти. Забрели с друзьями выпить кофе в ресторан в виде вагончиков с совершенно пражской графикой на стенах.

Это я - Бильченко pinned a photo

Пока не увижу в руках, не поверю... Друзья, необходима небольшой пя доплата. Вместо 70 страниц вышло 112 страниц в итоге, потому что делали формат А5. Мы не укладываемся в сложенную сумму 18 500 и даже 20 000! Оплатила я часть суммы. Необходима доплата в 10 000: это само издание, оплата труда оформителя и верстальщика, поверьте, это очень дёшево. Самое дешевле, что есть. Техзадание минимизировано: формат А5. Обложка цветная мягкая. Ламинация матовая. Страниц 112. 50 экземпляров. Вы можете помочь окончательному рождению книги, вот моя карта: 5336 6902 6273 8612 Сбербанк Евгения Витальевна Б. Повесть Я рассчитывала на один гонорар, но он сорвался. А в практике всегда получается дороже, потому что работает типографии верстальщик, плюс страниц получается больше, и то, мы сократили шрифт до 12 и ужали пока тираж.

Тот же Лиотар, равно, как и Арто, и Батай, и Делёз, и Борхес говорят: язык ломается под напором доязыковой божественной истины в тот момент, когда он достигает предела означивания: когда метафоры начинают говорить о метафорах, а слова - о словах. В этот момент такие химерные слова-портмоне превращаются в крики Бога, если хотите, - в звериный вой, что и было продемонстрировано в музыке к фильму, где воет под блюз собака. Чтобы спасти язык, его надо разрушить, а, чтобы разрушить, - возвести в n-ую степень, многократно умножить на самого себя, удвоив само удвоение. Потому Стоппард и ему подобные - не просто мастера игры в язык, а мастер выхода в потусторонние пространства Зазеркалья, где жизнь есть смерть и наоборот. И войти туда можно только с помощью Красоты. Именно это и имел в виду Достоевский, говоря, что красота спасет мир, а вовсе не непогрешимую "мощь духа" или бездумную власть внешней репрезентации.

Дик Лоран и Алиса в Зазеркалье: слово как код перехода. Самое грандиозное в фильме драматурга Тома Стоппарда содержится во фразе "Розенкранц и Гильденстерн - мертвы". В титрах тире ниспадает по Маяковской лесенке вниз, вопреки правилам пунктуации, к слову "Dead". У Дэвида Линча в "Шоссе в никуда" звучит в качестве кода фраза, убивающая своей загадочностью: "Дик Лоран - мёртв". Напомним, что с этой фразы начинается сбой в ходе событий: сон превращается в явь, а явь - в сон, как будто эта фраза - ключ, открывающий дверь в мир иной, проход Алисы в нору Кролика, попадание Буратино в мир за очагом на холсте. "Розенкранц и милый Гильденстерн, или "Гильденстерн и милый Розенкранц", как к ним обращаются Гертруда и ее преступный супруг, смещая прилагательные и как бы невзначай путая атрибуты их имён местами, - это признак тог, что героев как людей больше нет. Они вступили на путь инициации в мир иной, в Инобытие, в Зазеркалье, где монета всегда падает только орлом, где время остановилось, уступив место мифическому пространству вечности, где нет обычных причин и следствий, а лишь - абсурд, чудо, нелепица и невероятность. В пьесе-фильме Стоппарда роль ключа выполняет искусство театра. Уже давно известно, что прием "театра в фильме" - это оголение сцены, где кончается иллюзия, и начинает происходить настоящее, где осуществляется смерть героя, где триумф переживает истина. Театр в кино - это переход из режима лжи в режим правды, что мы уже наблюдали в фильме Хичкока "Убийство!", где подобно отчиму Гамлета, преступник разоблачался изнутри, путем погружения в подобную ситуацию и воздействия на него сюжета спектакля о его же преступлении. Аналогичные вещи происходят в "Ване с 42-й авеню" Луи Маля, где фильм на основе пьесы использует одновременно и пространство кино, и пространство театра. Антонен Арто сказал: есть вне-театр (жизнь), театр (двойник жизни) и антитеатр (двойник театра, то есть, - опять жизнь). Театр как жизнь предполагает не показ, не представление, не безопасное созерцание аффектов на расстоянии просцениума, а полное падение четвертой стены между зрителем и спектаклем, когда зритель становится героем спектакля и напрямую входит в действо. Антитеатр - это и есть подлинный театр, который не показывает иллюзии, а вводит в потустороннюю, мифическую, экзистенциально подлинную, бытийную жизнь. Только она одна и есть Реальное, в то время, как повседневная жизнь - ложь, тень, а обычный театр - тень тени, ложь о лжи. Посредством Актера (он же - спаситель и убийца) герои входят в опыт, где они уже заранее - мертвы. Из обычной жизни, с ее бытовым и историческим временем, они переходят в пространство мифа, где всё - здесь и сейчас, всё - вечно, нет сторон света и времени суток, о чем и говорит один из героев другому. Предметы находятся в странных сочетаниях, вещи говорят на языке людей, а обычные имена перестают иметь значение, потому сами герои уже не помнят, кто из них Розенкранц, а кто Гильденстерн. Примечательно, что Стоппард эффектно идёт в своей матрёшке вложений и приумноженных цитат в тексте по интертекстуальному пути Арто и Борхеса: он не просто вкладывает в фильм театр, а в театр - фильм, удваивая двойники, он внутри самого театра жизни создаёт ещё и обычный театр метафорического удвоения: в действие внутри пьесы, в Эльсинор, как и было, между прочим, у Шекспира, у которого учился Хичкок, приезжают актеры, которые сначала выполняли роль проводников в другой мир, а потом, изнутри этого мира, начали его пародировать, провоцируя трагический прорыв к истине. Конечно же, подобное возведение вымысла в восьмеричную степень путем математической прогрессии даёт нам самую настоящую истину. Для тех, кто видит в этих переходах исключительно постмодерные языковые игры Лиотара, я смею напомнить, что постмодерна не существует, все настоящие постмодернисты - сюрреалисты и метафизики, которые заново обретают умертвленного нами Бога, открывая иную реальность.

Он понимал, что Достоевский или Шекспир - это не дидактика и не культ страдания, это попытка рвануть к великой радости освобождения и бессмертия.

Смех здесь - это не издёвка. Критика здесь - это не попытка причинить боль, указав на слабость и унизив. Мы разоблачаем то, что любим, того, кого мы любим, для того, чтобы он или оно стало сильнее. Именно так - сильнее. Любя кого-то или что-то, мы любим его таким, как он или оно есть, в его реальном естестве, в его подлинной природе, а не в его внешних означающих: статусах, ролях, атрибутах власти и т.д. Любя кого-то или что-то, мы пытаемся перевести его из режима утешительного самообмана в режим подлинного существования, из Воображаемого в Реальное, из мелкого сущего - в полнокровное кипящее бытие. Корделия говорит правду Лиру, потому что любит его без короны. Патриот говорит правду Родине, потому что она - "уродина" и этим нравится. Художник любит традицию как часть своего сердца, а не как внешний закон. Субъект же любви, переживая глубочайший страх перед настоящим, предпочитает лесть царедворцев и коварство свиты, чтобы не опомниться, не оглянуться, не убояться своего убожества, не посмотреть в лицо бездне, смерти и слабости. Смех как жест разоблачения оголяет субъект любви до состояния невозможной щемящей слабости. Но, парадокс, именно в этой хрупкой и пронзительной уязвимости субъект нашей любви - по-настоящему силён. Страдающий, всеми покинутый Бог превращается не просто в Бога, которого хочется защищать, подсознательно желая, чтобы Он таким же слабым и оставался в целях потешить нашу жалкую альтруистическую мораль, как говорил Славой Жижек. Тот же Жижек сказал: слабый Бог - это Бог радикального предельного опыта храбрости, способности к тотальному самоуничтожению ради расчистки территории, Бог, ничего общего не имеющий с умильным конфетным, "женским", христианством. Если хотите, это - Бог-коммунист, в самом первобытном, утопическом значении слова "коммунизм" как символа универсального братства страдания и счастья (Куросава оставался таким коммунистом до конца жизни, как Паоло Пзолини и Ален Бадью). Страдающий Бог, правитель, слабая Родина или болеющий близкий в момент слабости - по-настоящему сильны своей совестью, своей оголенной волей к поступку, своим беспредельным мужеством перед лицом лжи и боли. Именно абсурд даёт ощущение гениальной красоты происходящего, выводя нас за пределы мещанского здравого смысла, ложного благополучия, льстивой предательской имитации любви к ближнему, чинопоклонения, иллюзий преданности, заставляющих передаваемого фантазировать относительно своего мнимого могущества, ведущих к гибели всего живого. Мне очень близок тип Корделии, когда надо говорить с любимым серьезно, и тип Шута, когда всё уже бесполезно. Как раз после просмотра фильма у меня зашёл с коллегой спор, вынудивший меня отложить в сторону крупный научный проект. Речь зашла о критике Достоевского Фрейдом. Якобы Достоевский - велик и непогрешим в своей православной мощи, а Фрейд - жалкое материалистическое чудовище. Считать Достоевского непогрешимым - это унижать Достоевского, превращая уязвимое больное существо гения в церковное клише. Считать Фрейда чудовищем бихевиоризма - это не понимать роль психоанализа, который всегда выполняет функцию шута при всех видах насилия. Если при помощи Фрейда можно разоблачить полностью нацизм и либерал-демократию, держа в руках орудие психоанализа для защиты русского, например, традиционализма, в какой-то момент сила орудия заставить тебя критиковать и своих, потому что шуты - безжалостны к любой форме лжи, насилия и заблуждения, не важно, своя она или чужая. Потому что именно критика рождает подлинно величественного субъекта, а не славословие. Бог рождается в момент распятия, человек, которого мы любим, рождается для нас в момент травмы. Когда "женщина жалеет", - это и есть обратная пошловатая бытовая сторона той священной освободительной силы смеха и той грандиозной метафизики обнажения истины, которая величественна только, когда распята, когда святость обретается через падшесть или сосуществует с ней в странном симбиозе. Куросава, автор лучшей постановки "Идиота", разбирался в Достоевском значительно глубже иных догматиков.