Это я - Бильченко

*** (Другому, слишком Другому) Кто-то вторгся. Разбил. Нарушил: Чужое пространство. Чужое время. Я писала не плоть, а душу. Я писала не плод, а семя. Не прошлое , нет, - будущее. Абрис эстетики Пазолини Состоит из лилий и линий, Которые не подняли бунт ещё. Собеседник, божественный и печальный, Чертовского ангельского абсурда, Я знаю твое молчание, Когда слово - нож: хирургия сути. Кто-то вошёл чужой, как конское ржание. И я это всё вытерплю, Что ж. Золотыми цветами, выеденными ржавью, Поле тебе я выстелю. Выстрелю. (Убитую лошадь жаль мне). Если я не добью эту пустоту Своим искалеченным языком, Язык великороссийский ляжет на мне тату С изображением Сталина и парткома. Кома. Невыносимое. Невыразимое. Люди тратят последние силы На магазины, Вещают с трибун и кафедр: кайфа и кала Хватит на всех. Этого ли искала? Я искала не хтонь, но агнца (Зарезать - руки не поднимаются). Нам больше некуда подниматься (И опускаться). Ползём за матрицей. Ужас в том, что никто не мается. И не кается. Маёвка. Будущий Первомай. Ахматова, себя "тёлкой" После Марины не называй. Цветаева - боль без толка. Ток. Сток. Всякий, кто пил, истёк. Зрею вдали триумфальный ход Вселенского капитала. Я тебя не пытаю. Не вскрываю кляп, если сжат рот. Понимай меня, поднимай. И, вообще, это всё - иллюзия, "синема": Отмушкетёрившийся Дюма... А Дома - сошли с ума. 26.03.26.

Из открытых писем к Наталье Вообще, я утомлена. Я утомлена смертельно, я не могу ни пить, ни есть, только писать. Пишу вещь под названием "Пустота" - это, как "Сны о Москве", только ещё абсурднее. И я не знаю, чем там все кончится, язык заранее не говорит. Язык за автора пишет, мгновенно. Язык - это нож Медеи. Сначала он уничтожает все сущее, потом все телесное и дальше - ноль. Бессмертие. Обычно, чем кончается по решению языка, тем кончается и в жизни поэта (если это - поэт, а не сотрясатель рифм). Я сейчас очень ограниченно вхожу в режим интерактива, практически я дошла до грани, и, если я решаюсь на творческий диалог с кем-то, то он происходит за пределами понятного людям. Это - полная логика абсурда, абсолютный хаос вакуума. Невозможное, немыслимое в мире людей. Это даже не хтонь, не грунт, не лоно, не пещера, не тьма, не - и это самое страшное - женское. Не надо мне женских бус, это красный конь. Это цветаевское. Белый цвет, ноль цвета. Детство вспять и в небытие. Но мне понравилось, что в ответ на "Маркеса" Наталия Есина написала поэтический ответ. *** Смотришь в свою первобытность. Здравствуйте, все невежды, Слепцы, не разомкнувшие вежды Своей души. Крик растекается по пещерным сводам Ручейковым искристым стаккато, Стократ отраженный тенями, Вживлённый вечностью в плато тиши, Выжженый на века за плату - Тонкую твою жизнь. Греши, девочка! Грезь канареечным телом о раскрытой дверце, Пой с Платоном наперебой свои скерцо О пещерных сводах и устье Ослепительных смертных врат. Пой оду невыносимо тугой узости Бесконечных рождений сердца И о том, что твой друг - враг. Пей Сократом неизбывную чашу слов. Нет вокруг никого - Ни слепцов, ни врагов. Только свод на века Орошённых криком скрижалей. Пей, девочка. Пой И ни о чем не жалей. Даже самую малость. 26.03.2026 Ответ - вполне публичен (Наташа сама написала, я раз волновалась), для меня это - очень женский, очень личный, но тем и очень интересный ответ. Потому что на самом деле я тут писала Нечто о Ничто, фактически - о суициде. То есть, это уже даже не страсть. Из сущего и его законов эта больная героиня давно выбыла, вошла вниз головой, сползла, в страсть, а сейчас смотрит на нее, на эту страсть, оглядываясь, в ужасе и жалости с подоконника, и собирается ввысь / ещё ниже, точно не зная, встретит ли Там Ангел. То есть, я на четвертом больном этапе после бегства от быта в страсть, бегства от страсти в смерть и ухода от смерти в ничто. Ангел, конечно, не вытянет, у тела языка этой шизофренички - стальные мышцы, тяжело, больно, колет. Но я знаю, что "Маркес" (второе название "Есенин") - таки сильный текст. Спасибо за соитие в душе, женщина. В духе - уже всё, очевидно, всем поздно. Мне стало ничего не интересно. Тотальная деконструкция.

*** Пока ещё жизнь - игра (Переутомление эрудицией, На нервной почве - страсти Германа Гессе), Можно жить тем, что было вчера, Можно заново не родиться, Можно быть Гансом в пьесе Из бреда (убей, да), Из инфантильного Фрейда. Можно лгать себе без печали: Мол, всё же прошла - и не только слогом. (Чего не видала ты здесь - "такого"?) В начале был Логос (Плохой перевод: "Слово"), Кто его знает, что там теперь в начале. Пока ещё жизнь - прикол, И никто не наказан за брод и бред, Можно увидеть свет В одном из моих окон: Окон, а не икон, Литературных школ Или житейских охов. Окна тебе - не окорок. Их не едят, но они горят: Богов зрачок - в ад. Демонов взгляд - в сад, В райские кущи, в ответ кусту, Растущему по пасхальному, по кресту... Два окна мои , обращённые - в пустоту. 26 марта 2026 г. БЖ

БЖ. Маркес Маска Илона Маска На лице глобального космоса Не глушит мою Вселенную. Обломалась - о Маркеса. Споткнулась - о Маяковского. Воскресну - через Есенина (Не Чингисхана, не Ленина) - Не самое худшее воскресение. И пусть оно - не Христово: Куда уж мне, грешной и нервной Героине Льва Николаевича Толстого? Не на рельсы же - в двадцать первом! Улиц улей, толок толкотня. Сообществ овощи. Дым без огня. Прогон за прогоном - пьесы постылой: Репетиции - Вечные Репетиловы Вместо премьеры (Впрочем, Чацкий - совсем дурак) Труппа прячется за портьерой, Делая тайный знак: Смешной, но массовый: Так говорят маски. Так говорят - США и Россия. Безмолвствует так - Колхида. Каждый помнит свои обиды - Никто не доходит до суицида. Жаль, мне не тринадцать: я не Мерседес. Не Сусана Като, а то Давно бы на грудь уселась. И шарф мой - отнюдь не роспись руками Романа Чаттова, А тупые потоки чатов, но Проза - тяжелый камень, Поэзия ж - пёрышко, но красивое... "Je vais à la gloire", я сильная. Я, действительно, очень сильная, Я очень боюсь, Гарсиа. 26 марта 2026 г. Илл.: "Четыре спящие женщины", Фото Роланд Пенроуз, 1937 год.

*** На поэтах - цветные перья: Чешуя электронных рыбок. К поэтам сурова Империя. И беспощаден - рынок. Не понятые никем, Не понятные - даже себе, Мы следуем через Никею, Прагу и Душанбе. Každý z nás bez lajků Je osamělý chrám. Každý z nás bez vlajky. Každý z nás je sám. Лишенные прений и званий, Выпотрошенные из систем, Мы будем двумя завалены, Не трафя ни тем, ни тем. And, even, when game is over (There is no eternal show), Everybody from us has own Dark: every one is shoсk. Родник навеки к устам приник. Его не заглушит крик Вавилонского многоскрепья. Ибо каждый из нас есть русский язык: Диалект божественного отребья. БЖ. 26 марта 2026 г.

Друзья, кому интересна моя публичная лекция по информационной войне для канала "ресентимент и фрустрация", то вот более подробный ее вариант в формате Home video. Видеолекция: https://rutube.ru/video/917895dbfca9767fc538087560e62ff6/ Ответы на вопросы: https://rutube.ru/video/9698eb6d90f6d1ac964e523c079e323d/

Как она дёргается от ужаса, как сильно её заносит, И говорю ей: пиши, пиши, - пиши далеко и честно, Не думай, кому ты нравишься, а кому не очень. Пиши от имени украинца, от имени ополченца, От имени дня пиши, от безымянной ночи, Не думай, что говоришь, оставайся в силе: Только в позорном виде любит Господь Россию. Я - и тут я поставлю прочерк - росчерк и троеточие... Не потому что боюсь чего-то, ничего уже не боюсь я. Не потому что не хватит сил выразить дар пророчества, Не потому, что меня гоняли по кругу - то Русь, то Пруссия, То чужие, а то свои, то Иваны, то Иоганны, Не потому что я режу вены, спиваюсь, верчу наганом, Не потому что в бреду тяжёлом веками лежит земля моя, А я "До свиданья, друг, до свиданья" в англетерах ей оставляю, Не потому что поэт в стране - хуже любой собаки, И елабужскою веревкой всем маринам все пастернаки Вяжут дорожные чемоданы перед поездкой в ад... Я - девочка, гунн, я - мальчик, Тарасий, я - все подряд, Убитая вами за правду, за правду же и спасённая: Умрите с миром, братья и сёстры. Вы - бессмертны, братья и сёстры. Март 2026 г. Оригинал для тех, кто не помнит: vk.ru/wall91823257_11332 За поддержку перед публикацией - спасиБо выборке из трёх полюсов: Гусару (русский патриотизм, Донбасс), Антуану (европейский пацифизм, Москва) и отцу Т. (христианство, Киев, Сибирь) - все имена изменены.

Евгения Бильченко "Кто я": через 12 лет Я очень долго думала, трезвела, уходила в себя, по сто раз перечитывала, рассылала знакомым всех взглядов это стихотворение... И, наконец, решаюсь его опубликовать. Источником послужило пожелание отца Тарасия писать полностью от себя, не оглядываясь ни на чьи мнения, ни на какого другого, кроме Бога. В итоге, я в качестве отправного пункта (точнее, чтобы не умереть), осуществила некоторый метафизический суицид. Короче. Я написала новое стихотворение "Кто - я?" ("Я - мальчик"): не опровержение, не подтверждение, не повторение, не перевёртыш, а - страшный выход из всего вообще. Из политики как таковой. Да, больше слов, меньше максимализма, больше скепсиса, но... Предоставляю вам его на суд, плевки и пинки предвижу. Как и слёзы. С Богом. Кто я? (Конец цитаты) Я - мальчик, я сплю свернувшись в гробу калачиком Где-то на харьковском направлении, Не эвакуированный по ранению, С оторванными ногами, но руки - пока живые. Мне очень больно, но я не плачу. Я значусь в списке пропащих. Ещё не заплачены фронтовые Моей жене. И не сделан последний выстрел. Мне снится, что я - опять петербургский хипстер, И читаю своё неловкое, молодое стихотворение В каком-то пропитом рокерском заведении Для девочки из грядущего поколения. Я - девочка, которая видела оба фронта: Я ложилась в постель с теми, кто сейчас истребляет друг друга. Я летела за ними до самого горизонта, Потому что я верила лишь в любовь, но судьба бежала по кругу, И они оставляли меня одинокой и голой, А потом на линии боевого кромсали друг другу горло, Полагая, что это и есть мужество. Я - девочка, у которой было то ли два, то ли три мужа. И я отдавала им всё: от америкэн бургера - до русского каравая. Оба мужа меня убили. Я сплю. Я ещё живая. Я снимаю собственное кино, бездарно, но всё ж снимаю. Я - режиссер, не поставивший ни одного нормального фильма. Меня забрала война, чтобы Бога курить без фильтра. Я не помню, кто я: русский ли, украинец, финн ли, Кавалер ордена мужества ли, креста ли? Нервы мои устали, Истощились запасы стали, я уснул и проснулся то ли в астрале, То ли в опале, то ли опять в кошмаре. Я отдавал свои силы то ли Родине, то ли шмаре: Не герой, не воин, не дезертир, не всадник и не цивил, Я хотел удивить мир, но даже шмару не удивил, И теперь я жду избавления, а не пения... Да святится Четвертый Рим, моя ласковая Империя. Я - Империя: чудо земное, птичка механическая в Магнавре, Золотая статуя Аполлона у Версальской гряды фонтанов. Я - последняя строчка в стихе поэта, Последняя из таблеток "Серлифта" или "КетАнова" Для всех, лишенных идей и ног, Последний финал в режиссерской кадре, Я - Гамлет, принц Датский, который не ждёт ответа, Потому что силён Бог. И что Он мне скажет, пока в новостях демонстрируют чупакабру? Я ничего не хочу знать о германцах и Одоакре На собственных же границах из тьмы и гула. У меня ещё есть память, моя память - мой личный гунн. Я - гунн. Тот самый, из мглы степей, из книжечек Гумилёва, Из тех, кто не знал Христа, из вечного первослова. Я был основой любых миров, но после последней драки Я играю роль кошки, рыбки или собаки, Роль пустой и просаленной потом тетрадки в клетку, Роль в трясущихся пальцах чужой смартфонной заметки То ли для девочки, от бухла смешной и одутловатой, То ли для мальчика, чья ступня раскладывается на атомы, То ли для замкнутого в себе отчаявшегося травмата. Я же не виноват, что Римляне и германцы сыграли предельно патово... Да святится эстетика ебеней: Балашиха, Рим, Автово И ещё куча мест, где мы с Тариком водку квасили, А теперь Тарас - приходской священник, целый отец Тарасий. Я - батюшка, я ничего не помню: ни кто кому прОдал Нобеля, Ни сколько ересей одолели в Никео-Константинопольском. Я просто смотрю на девочку, как сопливит прыщавый носик,

Самое трудное - это читать Гегеля глазами современной стратегии мысли. Я выбрала исторический батл: Гегель vs Ницше. Но пока мы дойдем до антигегельянства (тем более, до французского постмодерна, вскормленного Ницше), надо доступно объяснить базовые основы того, что называют "тотальным" мышлением. Гегель создал свою Историю, свою Политику, свою Педагогику и свою Эстетику на базе своей же теории Бытия и Мышления. Гегель - это total world с большой буквы. Сплошные швы жёсткой необходимости, причинности и предсказуемости, где нет места для спонтанной "сбивки" в виде чуда или пустоты. Начала с попытки обрисовать гегельянскую логику пером политики и эстетики: так визуальнее. Потом продолжим говорить о других аспектах творчества великого диалектика и мягко перейдем к антидиалектике (логике разрыва).

История глазами постмодерна и постмодерн как уже история: по следам убитого события Сегодня мне предложили прочесть весьма интересную и странную лекцию, которая, видимо, станет началом моего нового поиска. В рамках курса по философии истории меня попросили рассказать о постмодерной модели исторического. Поскольку именно постмодерн ломает историческое как таковое, заменяя вертикаль прогресса на плоскую поверхность, где разыгрываются все смыслы сразу, пришлось начать с введения в сам постмодерн как в то, что уже умерло, стало историей, несостоявшимся событием истины. То, что мы видим сейчас: рыночное либертарианство, новые левые и археоконсерватизм - это не постмодерн (хотя все эти направления на него претендуют в борьбе с вечным либерализмом модерна), это и есть модерн. Модерн теперь выглядит так: он носит красный галстук, значок с Че Геварой, монархическую корону, анархическую гитару и даже православный крест. Постмодерн длился год, может, два, может, десять, когда его адепты верили в мир без идеологий. Утопический мир, где за сверх-идею не нужно убивать все живое, что видишь на своем пути. Да, они были циничными, но циник мне милее сейчас фанатика. Просто их давно нет. Постмодерн не смог удержаться, балансируя в пустоте, своей программы он не выработал, потому пустое место Бога было занято кумирами (марксизма, почвенничества, свободного рынка). Историческое вернулось. Но для начала надо знать, какое беспомощное событие в Сорбонне, замахавнувшись на вечность, остановилось в кадре Годара.

История глазами постмодерна и постмодерн как уже история: по следам убитого события