Это я - Бильченко

Искусство как восторг перед жизнью Много говорим с коллегами о соотношении общего и личного в искусстве. Степень профессионализма художника определяется особого рода мужеством - забывать на сцене о личном и думать только о зрителе (слушателе, читателе). В этом мужестве состоит главный эстетический подвиг. Больше ни в чем. И это, пожалуй, единственный критерий отличия художника от аматора, даже не техника, техника - дело наживное. Искусство немыслимо без собеседника, пусть даже в веках, сказали Цветаева и Мандельштам. Искусство - это не подмена общего на частное и не подмена частного на общее. Оно не может ни индивидуальным лирическим криком, ни абстрактной гражданственностью. Оно не может быть ни личной истерикой, ни пустой всеобщностью. Ни истерик, ни ремесленник художниками, как писал Гумилев, не являются. Волшебство рождается из Иного, что очень трудно описать словами. Это Иное есть красота как сверхзадача, форма как всеобщее качество наиболее глубокого внутреннего переживания ВОСТОРГА перед жизнью. Искусство также - это не сублимация, не переплавка личного в общее. Не обижайте Бога доказательствами. Не обижайте красоту сублимацией своего страдания. Страдание, рождаемое в искусстве, - это нечто, не только превышающее, но и качественно отличное от фрустрации, переноса, объективации и редукции - сведения художественного к биографическому. Художественное чувство включает в себя всё, и биографию, и общие принципы, но не сводится ни к чему, выскальзывая из тисков быта, сущего, структуры. Искусство - это переход. Что за переход? Процитирую Сергея Моисеева - "переход через пропасть". Не переплавка. А именно рывок, радикальный разрыв, параллелизм сосуществования личного и общего, когда твоя жизнь как есть, без цензуры, превращается в ФОРМУ. В произведение. В эстетический объект. Тебя нет, есть только объект. Тебя уже нет. Я как выражение мира перешло непонятным образом в мир как выражения Я. И в момент, когда тебя уже нет, ты становишься вездесущим. Как прекрасно выразился, Антон Кобец: Когда бумага станет пахнуть мной, А я бумагой пахнуть перестану, То значит я садовый перегной И кажется, что жизнь прошла по плану. По большому счету, искусство, как и любовь, - это миф, внутри которого пляшет поэзия, то есть, мистерия и трагикомедия одновременно. Я слишком комично, чтобы стать трагичным без помощи космического целого. Вот в этом высшем страдании и заключается высшая радость. В ней начинает иметь значение ТОЛЬКО ФОРМА. Искусство - полная победа формы над содержанием. Так из трагедии не формируется, нет, но творится Возвышенное. Буквально творится с нуля, из Ничто, из чуда. Искусство - цинично. Не аморально, а цинично тем особым видом игровой, упрямой эстетизации личной катастрофы, когда твоя жизнь полностью подчинена сверхзадаче, а сверхзадача рождается жизнью, без зазора между поступком и знаком искусства. Как-то мне привели такой пример. У художника умер любимый сын. Он сидел и горько оплакивал его ночью над гробом. Но, вот, начадо всходить солнце. Его лучи упали на лицо покойного мальчика, сделав его сказочно прекрасным. И безутешный отец начал рисовать. Рисовать - не ради утешения себя. А рисовать - ради фиксации рассвета на коже модели. Понимаете, в чем разница между сублимацией и победой красоты как сверхзадачи? В чуде рывка. Научить этому нельзя, но мне повезло: вокруг меня долго работали невыносимые, но гениальные творцы. Этому нельзя научить, с этим рождается гений уровня Феллини, но осознать это в себе можно. Я читаю лекции по психологии искусства, начиная с завтра. Хотите, приходите. О главном я все равно не скажу, если я это скажу, я перестану быть художником, а художник во мне для БЖ важнее ученого во мне и, конечно, несмотря на мои большие любови, важнее меня как человека, женщины и (скажу ужасное) даже гражданина.

Есть такой термин — литпроцесс, с конкретным вполне спектром значений. И есть такая девиация, вместо «современная поэзия» говорить «литпроцесс», «современный литпроцесс». У нас тут не современная поэзия эта ваша попсовая, у нас тут литпроцесс. Ох ты ж мать, здесь вам не тут, на хромой козе не подъедешь, не видно конца мизинчику. Но ведь конкретно в этом контексте литпроцесс — форма смерти. Здесь в литпроцессе автор прячется, он — комнатный мессия, делающий вид, что не желает или не может переступить порог (на самом же деле, он и желает, и очень даже может — просто боится). Это не скромность, не восприятие себя как части бóльшего, не растворение в бóльшем, это — (само)изоляция из страха, и для автора она преступна. Так искусство отрывается от зрителя и от земли (пространства/времени), а значит — лишается крови. Современная поэзия — это форма жизни. Её можно дискредитировать, поднять на смех (это будет трусливый постмодернистский смех), она может быть нелепой, плавать мелко, оступаться, говорить лишнее и не то — но в исходном коде её есть огонь и кровь, пространство и время, а также — в нём изначально предполагается зритель: современная поэзия существует для читателя. В современной поэзии (и вообще в современном искусстве) автор не умнее и не лучше зрителя — разве что самую малость смелее. Автор и зритель стоят вместе плечом к плечу — против ада. Поэтому современная поэзия может быть камерной, но никогда — каморочной. А в литпроцессе читателя нет, он не предусмотрен как обязательное. Ни адского пламени там нет, ни девичьей слюны. Только одинокий автор в своей каморке — как в гробу. Это не новый контекст, это подмена понятий в пользу бедных и мёртвых. #простихи • подписаться

БЖ. Монолог актёра Потому что во мне любви хватит на четверых. Потому что во мне игры хватит на весь спектакль. Потому что я скоро умру, не дописав свой стих. И под силу мне жить не так, да нравится мне так. Потому что за год - день, за столетие же - год. Потому что вся моя жизнь - только тоска и драйв. Потому что я всё всегда совершаю наоборот, Но такова игра: комедии смесь и драмы. Потому что, когда я - ноль, я - в этот миг - царь. Потому что, когда я - царь, я точно сродни нулю. Любите меня за то, что я не боюсь конца. Любите меня за то, что я до конца люблю. 9 февраля 2026 г.

"Актер" изъявил желание и согласие отплясать со своим "режиссером". Самое приятное в моем товарище и коллеге - это возможность с кем-то, профессионально перебирающим конечностями, грамотно потанцевать, не используя танец как способ ухаживания. Алексей Салтыков отмечает свой первый моноспектакль в самом лучшем месте Петербурга: в пабе Skots на Фонтанке. Просматривала Ольга Гильченок.

Когда пришел на автопати после своего спектакля с друзьями и обнаружил следующую афишу. Спасибо, Skots. 28 февраля Сергей Гребеньков (Сергей Дворский), я и Антон Кобец поем и читаем для вас. Одна киевлянка из Питера между двух москвичей. А на фото: отнюдь не они, а творческая команда нашего спектакля: Эдуард Кредер и главное действующее лицо - Алексей Салтыков. Дальше, как вы понимаете, будут танцы, не пропустите блог 🤣 UPD. Хейтерам. Левый глаз у Бильченко не "подбит по пьянке очередным хахалем", это - остатки грима, я только что сошла со сцены.

Не судите строго, друзья: площадка не вполне подходила под театральные условия, были сбои в звуке и освещении, но нам кажется, что в целом у нас вышло. Если вы там были, оставляйте отзывы под этим постом. Видео моноспектакля с моим участием сделал Аркадий Веселов: https://rutube.ru/video/9ba3078b2f35af7043778d1618a7d7a5/ Огромное спасибо: Эдуарду Кредеру за техподдержку, Андрею Коршунову за гостеприимство, а также всем нашим слушателям и зрителям. В спектакле звучали стихи: А. Салтыкова, Ю. Крыжановского (1960-2012), Н. Есиной, Е. Бильченко.

Алексей Салтыков. Коломенский дневник. Рецензия на наш поэтический спектакль. Взгляд "режиссера". Первый настоящий сольник - это, безусловно, яркое экзистенциальное событие в жизни каждого поэта, независимо от того, когда он происходит: в 20 (как у большинства нынешних молодых авторов), в 29 (как у меня) или, когда ты немного постарше. Когда я взялась помочь с первым творческим вечером Алексею Салтыкову, я думала, что просто подсоблю в систематизации и выборе текстов и песен. Затем мы записали ряд музыкальных клипов, сделали художественные фото, и стало ясно, что без сюжета, композиции, драматического конфликта и сценической постановки сольник невозможен. Таков уж фабульный ряд "Коломенского дневника": лирического, нежного, исповедального, создаваемого в течение года буквально по дням, как счастливые мемуары личных отношений, как хроника, где счастье переплетается с горьким эсхатологическим предчувствием, породившем сегодня вторую часть поэтического жизнеописания автора - условно "Черный дневник". Между алым Коломенским и черным (скажем так, окраинно ленинградским) дневниками - пропасть депрессии, через которую автор перебросил в лице своего героя экзистенциальный пост, перейдя от параноидальной тоски к христианскому свету. Наличие религиозной нотки послужило толчком к сближению образа Музы и образа России как Невесты (Софии, Родины, небесной суженой). Так между обоими дневниками пролег дневник третий - условно "белый", связанный, кроме любовной, с гражданской и философской лирикой автора. Стало ясно, что красное, белое и чёрное - это не только цвета настроений и этапов творчества, но и вехи жизни, способные стать опорными фабульными точками драматической развертки действа. Вот и родился у нас моноспектакль: с Алексеем в главной роли и со мной во второй (я играю то ли призрака прошлого героя, то ли фантазию автора, то ли некое бесполое существо со спорадическими женскими признаками: то есть, проекцию в его голове, сон его разума, рождающего принцессу и чудовище одновременно, Богоматерь и Демона Врубеля). Поскольку мой образ содержит противоположные черты - святость и падшесть, истерия и медитация - мне пришлось дополнить стихи Алексея текстами ныне покойного поэта Юрия Крыжановского, с которым творчество Салтыкова оказалось стилистически схожим и образ которого стал символом некоей космической любви уже вне земного мира. Работали мы мало, но на совесть: всего неделя совместных поисков, мыслей, репетиций и прогонов. Лакан сказал: "Любить - это давать то, чего у тебя нет, тому, кто этого не хочет". Иными словами, каждый человек несёт какую-то нехватку, и он хочет, чтобы Другой ее заполнил. Он несёт Другому свою недостачу, ожидая от него компенсации. В свою очередь, Другой несёт такую же нехватку, не желает знать о нашей и тоже от нас хочет чего-то своего. Цветаева сказала: "И за то, что с язвою мне принес ладонь, эту руку сразу бы за тебя в огонь". Принесший просит йода и бинта, а принимающая просит огня и самоотречения. Так они не совпали: первому нужна забота, второй нужны страсти. Любовь - это, когда всё знаешь и все равно любишь. Любовь - это, когда понимаешь всю иллюзорность ваших отношений, всю их неполноценность и патологичность, но принимаешь всё: и момент фантазии, и момент реальности. Поэзия - та же любовь: лирика уравнивает план высокого и план низкого, сон и явь, священное и мирское, смешное и возвышенное. Не важно, чихает ли любимый или стонет во сне, тянет ли к тебе руки или дарит тебе розы, еду или деньги на еду. В дружбе точно так же. Если отношения и стихи - настоящие. Друзья, перед вами - мой очередной опыт театрализации поэзии (после ряда лирико-драматических сцен, которые я ставила на разных площадках Киева, Одессы, Херсона, Праги и Питера). Пригодился и опыт организации фестивалей и совместных выступлений. Частично меня учили в университете организации массового действа отдельно и театральному мастерству отдельно, частично мне помогали знакомые профессиональные режиссеры. Я - не режиссер, я - постановщик поэтической инсценизации. Это я умею делать профессионально.

Фрагменты монтировки сцены моего спектакля с главным героем - Алексеем Салтыковым. Видео будет. Всем спасибо. Было божественно.

Автопати после поэтического спектакля "Коломенский дневник". Главный герой - Алексей Салтыков. Режиссёром этого спектакля была я. Есть, над чем работать.

Так волнуется режиссер за сценой, когда идёт его третий или четвертый по счету поэтический спектакль (первый опыт - театр в Одессе, второй - центр Чехова в Праге, третий - Херсонская библиотека), а для главного актера - первый сольник. Надеюсь, меня не закидают помидорами. Быть постановщиком - труднее, чем быть просто поэтом. Но мне уже сказали, что монтировка сцены - офигенная. Алексей Салтыков, держись.

БЖ. Вложения Ты живёшь во мне, как икона в храме, как рифма в тонике, Как в раме - Мадонна Литта, как вши в волосах у хиппи, Как мысли в черепе Канта, как Гамлет в гробнице Йорика, Как архетип в символе, как мистерия в архетипе. Мы стали бескровными: я - твою, ты же мою кровь выпил. Мы живём друг у друга взаймы: всегда порознь, всегда вместе. В месте, где была кровь, образовался эфир небесный. Я живу в тебе, как Брестская улица в советском солдате, в Бресте Зрящем нашу победу, нашу империю, нашу бездну. Я не знаю, что будет дальше, мне больше не интересно. Наши жизни давно не разъять уже, - даже, если Никто никого не встретит - на квартире или в истории. Истома, исторгнутая из сна, наяву превращаясь в песню, Живёт в нас обоих, будто в "Онегине" - танцующая Истомина. Я убила, ограбив, русский язык, чтоб добыть тебе аллегории. Но так ничего и не подобрала, кроме цепи на шею, Кроме часов на руку, кроме письма на память, Которое тут же и удалила, сжигая соцсеть напалмом. Ты живёшь во мне, как в английской поэзии - Перси Шелли. Я живу в тебе, как в искусстве - законы соотношения. Мы живём, потому что умрём вдвоём, летим, потому что падаем. 8 февраля 2026 г.