синхроничности

В формате кунстконспирологии: Алексей Венецианов «Спящий пастушок», 1820-е / Евгений Кибрик «Илья Муромец», 1950 год и «Ленин в Разливе», 1947 год

Тексты Ани Желудь читать тяжело во многом потому что они хоршие, литературные. Никогда не любила автофикшн за будто бы неизживаемый флер «пожалейки» — пожалуй, любимый мой критический жаргонизм. Не увлекалась я и чтением дневников: слишком велико пристрастие к старанию слов и спреццатуре. Исповедальность и искренность сами по себе не достоинства, нужно что-то еще. Тексты Ани Желудь, при всей их жести, дребезжаще-холодная литература, литература. Они должны были быть прочитаны, а потому писались как следует. Ну не всегда твердой рукой, конечно, но рукой приученной к точности. На мой взгляд, про Аню Желудь не было ни одного удачного критического текста. И мой, если уж честно, не лучше. Как всегда бывает с тем, что касается лично, я боюсь перегнуть — слово в пандан к ее методу. Я вижу ее искусство как дрожащую проволоку, натянутую между бытовухой и бытием. Но это не все. Есть, например, сушилка для посуды. Из прутьев, навскидку и не отличить от аутентичной, будто бы она принесла незамысловатую штуку с кухни. Это обманчиво, сушилка сделана самой художницей. Точь-в-точь, но не реди-мейд. Это, конечно, диалог с Марселем Дюшаном и его сушилкой для бутылок. Дюшан свою сушилку принес извне, не создав ничего материального, Желудь важен жест — само создание новой вещи для нее прибавочный элемент, который настаивает на важности найденного в быту образа. Мало найти в обыденности нечто, надо утвердить его право существовать, настоять на его бытийности. Можно просто принести штуку в музей, но она творит ее образ сызнова. Концептуальному жесту Желудь возвращает, как бы идя по петле, ремесленное измерение. Четкие контуры комнаты обмякают и складываются на полу в петли, петли, удавки, ноль-объекты, железные клубки — как стержень из мира выдернули. Но не в вялости был конец. Один из ее текстов заканчивается маниакальным взводом исчислений: «Желания потреблять алкоголь не возникало. После графической версии нарисовала еще двадцать штук непосредственно на предмет геометрической композиции. И в целом всего восемьдесят шесть. Оставалось еще четырнадцать.» Оставалось еще четырнадцать. Уверенно, лихорадочно, холодно. Предрешенность обрывистой незавершенности. Что такое конец? Оставалось еще четырнадцать. Марсель Дюшан «Сушилка для бутылок», 1914 год / Аня Желудь «Сушилка для посуды», 2008 год

после ярмарок и суеты — измайловский вояж

Когда осмотрел все стендв на Космоскоу и готов обсудить увиденное

Как я себя чувствую, когда придумываю вирши и панчлайны для статьи про ярмарку во время вернисажа ярмарки

САМОЛЕЧЕНИЕ ЛАБУРАШКИ: ЯРМАРКИ В ПРЕДЕЛЬНЫХ СОСТОЯНИЯХ Посещая из года в год ярмарку молодого искусства blazar, критик фиксирует «среднюю температуру по больнице», то есть тренды: то мы видим изобилие искусства про травму и гендер, то наивный текстиль, то «сюр», то керамические развалы. Кристаллизация в устойчивую форму какого бы то ни было явления — верный признак того, что скоро оно исчезнет, пройдя свой зенит. Так, blazar каждый год памятник уходящей натуре, мотыльку-однодневке. В этом году «инфантильное» стала практически синонимом «молодого». Розовое, цветочное, наивное, сделанное тяп-ляп и эскапическое… — это то, что из-за количественного перевеса определяет облик ярмарки. Конечно, этим она не ограничивается, вот исключительные примеры: Семен Галинов, Никон Филиппов, Тамара Сердцева, Анастасия Вострецова… — однако рассматривать их в общей розовой толчее очень сложно. Кроме того, остаются серьезные вопросы к организаторам: стенды художников-«самовыдвиженцы» обернуты идущей пузырями термической пленкой, из-за чего произведения смотрятся совершенно невыигрышно. Для описания подобных неструктурированных и изобильных экспозиционных решений народная молва использует две метафоры: эротическую и танатологическую. «Свальный грех» и «братская могила». Об открытом выражении страсти мы уже давно не ведем речи, а потому придется с долей цинизма обратиться к танатосу. Тема эта переходит в разряд буквально вытесненного, ведь произведениям о страданиях, корчах материи и горе места на ярмарке не нашлось — кому как не критику возвращать вытесненное? Так вот: blazar производит впечатление братской могилы, наверное поэтому там много цветочков и землицы. Главное же ярмарочное событие сезона, Cosmoscow, в этом году подарило нам сильную визуальную метафору: современный арт-мир как напряжение между «Союзом вещей» Кирилла Савельева и «Лабурашкой» Алексея Азарова. Стенды галерей «Х.Л.А.М.» и «11.12» поставлены друг напротив друга — сравнение работ напрашивается. Вопреки сложившемуся мейнстриму, культивирующему нарочитую нетравматичность, Савельев представляет серию спазматическую и болезненную. «Союз вещей» — двухчастный фильм, состоящий из фотослайдов, каждый из которых можно приобрести отдельно. Фабула проста: бытовая травма, порезался человек при готовке, оборачивается болезненными метаморфозами. Забинтовывание как создание химерического вещечеловека, художник соединяет свои конечности с конечностями предметов. Операция в нестерильных условиях: швы гноятся, бинты кровоточат. Звук в фильме примечателен, будто бы хлещут палкой по воде, бьют хлыстом воздух и со свистом режут что-то, вероятно тот самый салат… Забинтованные культи предметов быта напоминают тела инвалидов войны в работах Отто Дикса и Юрия Пименова. Самолечение вещей и человеческие корчи смыкаются в единой болезненной интонации. Но представленные на стенде работы не пафосно-высоколобые. Им не чужд мрачный абсурдистский юморок. Материализовавшийся в мгновении падения шкаф — трагикомический гэг, как если бы Введенский писал сценарии для Гайдая. «Лабурашка» Азарова — квинтэссенция одновременно парадигмально устаревшего постмодернизма, смешения ради хохмы всего и вся, и попытки угнаться за трендом. Мейнстримный монстр лабубу соединяется (тоже эдакая химера) с нашим, отечественным Чебурашкой. Холст, акрил. Не то ирония над мемом, не то полное совпадение с ним. Так или иначе, умильные монстрики и постмодернистские жесты все еще представляют изрядную часть ярмарки: ненапряжно, эскапически и вроде бы в русле интернационального тренда. Однако, помимо крайностей есть и то, что меж ними. Считаю важным отметить галереи, представившие в этом году отличные стенды: это XL,pop/off/art gallery,Alina Pinsky gallery, szena, ПиранезиLAB, «Х.Л.А.М.»… Подытожим, Cosmoscow не чуждо интеллектуальное и аффективное напряжение, в пространстве которого находится место очень хорошему искусству, — это ли успех для такого коммерческого предприятия как ярмарка? Юлия Тихомирова для рубрики #критика

Ярмарки: мои итого и впечатления

Сильнейшее художественное впечатление от Cosmoscow — «Союз вещей» Кирилла Савельева на стенде воронежской галереи «Х.Л.А.М»! Вопреки сложившемуся ярмарочному мейнстриму, культивирующему напускную дружелюбную нетравматичность, всевозможную радость и инфантильность, Савельев представляет серию тяжелую, спазматическую и болезненную. Немного о «Союзе вещей». Бытовая травма, порезался человек при приготовлении салата, оборачивается болезненными метаморфозами: забинтовывание и самолечение становится процессом создания химерического вещечеловека. Операция в нестерильных условиях: швы гноятся, бинты кровоточат, смычки локтей рук и ножек столов скрипят. Звук в фильме заслуживает отдельного комментария, он странный, будто бы хлещут палкой по воде, бьют хлыстом воздух и со свистом режут что-то… ритмика четкая: слайд — чёрная тишина — слайд — лишь порой перемежается текстуальными вставками на белом фоне. Забинтованные культи столов, ламп и фотоаппаратов напоминают тела инвалидов войны в работах Отто Дикса и Юрия Пименова. Самолечение вещей и человеческие корчи смыкаются в общей болезненной интонации. Впрочем, представленные на стенде работы не создают впечатление преисполненности высоколобым пафосом. Им отнюдь не чужд мрачный абсурдистский юморок. Материализовавшийся в мгновении падения шкаф — трагикомический гэг. Если бы Введенский писал сценарии для Гайдая. Конечно, работы долго не провисят, фильм и вовсе сейчас увидеть затруднительно. В любом случае, показ такого сильного искусства сегодня и в ярмарочном контексте — то, за что я благодарю команду галереи и художника!

А теперь к прекрасным художественным впечатлениям! Саша Повзнер и его слом слов. Камерная выставка в одной из ячеек дома Наркомфина. Бюсты вещей, (un)heimlich и граненые фактуры слов

Про blazar кратко: вся ярмарка — братская могила, поэтому так много цветочков в земле.

Сейчас, с новым пост-операционным зрением, всякий фонарь похож на взъерепенившуюся звезду. Фары фонят колкими лучами. У Ларионова были руки астигматика. Мои же глаза много истекают водой и лекарствами — в них нечто ворочается и тает, как та самая льдинка Снежной королевы из сказки. Читаю у Полины Барсковой: «я не умела и не желала уметь ничего, кроме извлечения из себя певучих стихов, принадлежащих, казалось бы, к давно замерзшей и замершей традиции: это в самом деле было похоже на составление из льдинок слова „вечность“» Одно из самых ранних детских воспоминаний: мы на выставке Пикассо в Мадриде, очень прошу купить родителей в музейном магазине красный калейдоскоп. Мама или папа спрашивает, не надеясь на ответ, почему вообще в музейном шопе продают эту штуку. Я тут же выдаю мгновенно возникшую в голове интерпретацию: «чтобы мы вот как он, этот художник, видели» — сейчас бы я сказала «коммерческая симуляция кубизма», но в четыре с половиной или в ранние пять я дошла разве что до бесхитростной формулировки. Игрушку мне купили тут же. Сейчас мне кажется, будто бы тот калейдоскоп, пропускавший наглый свет сквозь острия цветных стекляшек, инкрустировали мне в организм. Цветная льдинка. Составь, играючи, бонмо из мерзлых колких фрагментов калейдоскопа. Они покалывают, а потом тают в глазах, выползают солоноватыми змейками. Проморгаться — и сесть за субботнюю колонку. ——— Чуть менее года я пестую идею литературного произведения (мне не хватает решительности сказать «романа» или даже «повести») об ослепшем к концу жизни искусствоведе Фёдорове-Давыдове. Это должна быть художественная проза с элементами диссертации — эдакая химера. Назвать ее «Видное» — место смерти Ф.-Д. и место моего рождения (да, так уж получилось). Главный мой литературный ориентир — «Восковая персона» Юрия Тынянова. Оттого я так много наблюдаю за физическими ощущениями изменений зрительного восприятия, хотя в моем случае изменения, благо, в лучшую сторону.

в нерегулярной (к сущей моей радости) рубрике "радио бессонница" сегодня "Орландина" группы Колибри https://www.youtube.com/watch?v=A4LJcesOBcE&list=RDA4LJcesOBcE&start_radio=1