Мадам Сандра пишет…

Издательство НЛО запускает свое медиа. Пока там три направления - все в формате подкастов: история идей, антропология культуры, художественная рецепция. Очень интересно, что получится. А что вы сейчас слушаете? Какие подкасты вам понравились за последнее время?

Первая женщина-президент (библиотеки) Новости первого мира: актриса Хелена Бонем Картер (Беллатриса Листрейндж из ГП, Марта Сингер из Бойцовского клуба, например) стала президентом Лондонской библиотеки. Первая женщина на этой должности за 181 год существования библиотеки. Нет, членами библиотеки были и Вирджиния Вулф, и Кристабель Панкхерст, и Ванесса Белл, и Элизабет Гарретт Андерсон (первая женщина в Англии, получившая квалификацию хирурга). Но вот публичным лицом библиотеки женщина стала только в 2022 году. Должность президента — благотворительная. Задачи человека — привлекать деньги: на программу поддержки молодых писателей, работы со школами, и т. д. И, конечно, благотворительные мероприятия — например, рождественский вечер. Лондонская библиотека, финансируемая за счет членских взносов, была основана в 1841 году. Стоимость членства сейчас составляет 525 фунтов. По этому поводу Sunday Times выпустил интервью и обложку с ХБК. И все так красиво, что пройти мимо просто невозможно.

Говорила тут с Republic про новый приказ ФСБ, по которому через два дня ничего никому нельзя будет писать про текущее в Украине. Ну, по крайней мере, тем, кто еще внутри страны. Отдельно умилилась утонению в соцсети - А. Елагина, "живет в Москве": Из-за нового приказа ФСБ ни издания, ни журналисты, которые находятся внутри страны, не смогут ничего писать про происходящее в Украине — кроме как ссылаясь на Минобороны, что достаточно бессмысленно с профессиональной точки зрения. Получится, что писать о событиях смогут только русскоязычные издания, находящиеся за рубежом — то есть при минимальных личных рисках. Мне кажется, что это будет очередной виток мировоззренческого разлома внутри журналистики: те, кто внутри страны, не смогут больше ничего говорить публично из-за слишком высоких рисков. Те, кто находятся за пределами страны, будут продолжать терять понимание того, как говорить с людьми здесь, что происходит в реальности. И те, кто имеет просто возможность говорить, будут задавать смысловую повестку. К моему большому сожалению, мало у кого она строится содержательно на принципах абсолютного антимилитаризма и гуманизма. Мне кажется, есть очень много эмоционального запала и самовыражения, но нет идеи влиять. Я уверена — «просто делать свою работу» в медиа после 24 февраля недостаточно. Важно, что и как ты говоришь — а главное, с какой целью. Устранять этот разлом, иметь внутри журналистики возможность говорить друг с другом — вот что уже очень важно, и что будет только обостряться как залог выживания всех в ближайшем будущем. Цензура началась не вчера, из-за этого очередного приказа мне не становится сложнее — мне и так было сложно. Я человек достаточно молодой, о многом знала только из книжек. Мои наставники учили всю жизнь противоположному: говорить прямо, честно, искать разные оптики, анализировать. Вырабатывать навык иносказания, эзопова языка, постоянного контроля за тем, что говоришь — это очень больно. И то, что я не хотела бы переживать в своей жизни. Но если это плата за то, чтобы оставаться и продолжать работать внутри страны, значит, ее приходится платить.

Хотели бы вы быть знаменитым? Каким образом? Второй вопрос из цикла\эксперимента #36вопросов(нет, колонку я все еще не закончила)

«Большой бизнес и Гитлер», Жак Пауэлс (историк из Торонто, известно о нем не очень много) Увидела у девушки в метро. Обложка зацепила 🤔

О сопротивлении Нетрудно понять, как некоторых из нас можно убедить в справедливости, в необходимости войны. Особенно о войне, которая формулируется как небольшая, ограниченная военная акция, которая на самом деле будет способствовать миру или укреплению безопасности; агрессии, объявляющей себя кампанией разоружения, — правда, разоружения противника; и, к сожалению, требующих применения подавляющей силы. Вторжение, которое официально называет себя освобождением. Каждое насилие на войне оправдывалось возмездием. Нам угрожают. Мы защищаемся. Остальные хотят нас убить. Мы должны остановить их. И отсюда: мы должны остановить их, прежде чем у них появится шанс осуществить свои планы. А поскольку те, кто нападут на нас, прикрываются мирными жителями, ни один аспект гражданской жизни не сможет быть устойчив перед разорением. <...> Вероятность того, что ваши акты сопротивления не могут остановить несправедливость, не освобождает вас от действий, которые вы искренне и осознанно считаете наилучшими интересами вашего сообщества. Сьюзен Зонтаг, «О сопротивлении» (речь по случаю вручения премии OSCAR ROMERO AWARD, опубликовано 30 марта 2003 года)

«Будущее лежит во мраке – и это, думаю, лучшее, что может быть с будущим», – так 18 января писала в дневнике почти 33-летняя Вирджиния Вулф. Это были дни, когда Первая мировая война только начинала превращаться в катастрофическую, беспрецедентную бойню длиной в несколько лет. Бельгию оккупировали, весь континент был охвачен войной, многие европейские страны вели захватническую политику в далеких уголках мира, только что открылся Панамский канал, американская экономика была в чудовищном состоянии, итальянское землетрясение только что убило 29 человек, немецкие цеппелины готовились сбросить бомбы на Грейт-Ярмут, впервые в истории атакуя мирное население с воздуха, и всего через несколько недель немцы впервые применили ядовитые газы на Западном фронте. Но Вулф, должно быть, писала не о будущем мира, а о своем собственном. Менее полугода назад она пережила эпизод безумия и депрессии, увенчавшегося попыткой самоубийства, и за ней все еще приглядывала медсестра. До тех пор ее безумие развивалось практически параллельно войне, но Вулф смогла излечиться, а война только начинала свою кровавую историю длиной почти в четыре года. Будущее лежит во мраке – и это, думаю, лучшее, что может быть с будущим. Невероятное заявление, подразумевающее, что неизвестную потребность не обязательно превращать в известную путем слепого тыканья или проекций мрачных политических или идеологических дискурсов. Это триумф тьмы самой по себе, которая стремится – так я толкую ее «думаю» – не быть уверенной даже в своем собственном утверждении. Большинство людей боится темноты. Многие дети — в буквальном смысле, а взрослые чаще всего страшатся тьмы неизвестного, невидимого, неощутимого. И все же та ночь, в которой невозможно точно определить и различить вещи, - это та же самая тьма, где предаются любви, где сливаются, меняются, зачаровываются, возбуждаются, засеваются, обладаются, высвобождаются и обновляются сущности. «Мужчины учат меня жить», Ребекка Солнит

Амнистия Еще жив человек, Расстрелявший отца моего Летом в Киеве, в тридцать восьмом. Вероятно, на пенсию вышел. Живет на покое И дело привычное бросил. Ну, а если он умер – Наверное, жив человек, Что пред самым расстрелом Толстой Проволокою Закручивал Руки Отцу моему За спиной. Верно, тоже на пенсию вышел. А если он умер, То, наверное, жив человек, Что пытал на допросах отца. Этот, верно, на очень хорошую пенсию вышел. Может быть, конвоир еще жив, Что отца выводил на расстрел. Если б я захотел, Я на родину мог бы вернуться. Я слышал, Что все эти люди Простили меня. Иван Елагин

Вопросы и как их правильно есть На днях в гостях у подруги узнала, что по проблеме вагонетки существует настольная игра. Проблема вагонетки — это этический мысленный эксперимент, в знаменитом курсе Марка Сэндела в Гарварде про справедливость он хорошо представлен. В целом, у меня есть только одна, но существенная претензия к этому эксперименту — а можно ли вообще ставить так вопрос? Сама формулировка вопроса и есть этическая дилемма, и это гораздо важнее «рационального» решения проблемы. Подходит ли этот вопрос вообще для нашей этической системы? Умение задавать вопросы — универсальный навык, оно нужно не только для философского занудства. Он важен и в коммуникации (умение говорить ртом упрощает жизнь), и в понимании себя (разбираться в собственных внутренностях тоже полезно), и в журналистике (что я хотел сказать этим материалом как автор?), и в срачах в интернете — анализировать реальность тоже нужно уметь. Я совсем не умею высказываться хайпово (точнее, не хочу — мне скучно), потому что эта технология популярности предполагает неточное, абстрактное и эмоциональное высказывание. Но хайп (и чей-то злой умысел?) ставит вопросы неверно. Где вы были восемь лет? Правильно уезжать или оставаться? В чем мы виноваты, что все это случилось? Это все — вопросы, которые никак не проясняют реальность, не помогают разобраться в проблемах. Первый вопрос категорически неточный, второй и третий — эмоционально заряжены («правильно», «виноваты»), думать с помощью них — пустая трата времени. Но они захватывают дискурс, зацикливают обсуждение и ни к чему не ведут. Поэтому если вы не хотите играть на руку слабой власти (которая не прочь это использовать) — не поддавайтесь. Сопротивляйтесь бессмысленности.

Эльдорадо — это клубы в Берлине, существовавшие до 1932 года. В них проходили драг-шоу, балы, костюмированные вечеринки. Там выступала Марлен Дитрих, тусовались Эрика и Клаус Манн, а кросс-дрессинг совершенно никого не удивлял. После прихода нацистов к власти, клубы закрыли — «гомосексуальные танцевальные развлечения» не для рейха. Забавно, что на месте одного из клубов — на Моцштрассе, открыли штаб-квартиру штурмовиков. К слову сказать, руководитель SA Эрнст Рем был завсегдатаем «танцев» по этому адресу. Eldorado на Моцштрассе был открыт снова в 1996 году.

«Эльдорадо», Отто Дикс, 1927

Слово недели — мое новое прозвище с этого лета. Не то чтобы какое-то необычное. Мне кажется, наоборот, вполне ожидаемое)) Как всегда, ставьте сердечки, если угадали слово. А те, кто по фотографии легко догадается о чем идет речь - чу! Другим не подсказывать)