синхроничности

вспыхнула догадка: музеи-внутри-музеев, пост-концептуальные проекты на музейную тему по сути являются с одной стороны мотивом «шкатулка в шкатулке» или «картина в картине», а с другой стороны выводят парадоксальную формулу: «музей минус произведения искусства». такие «музеи» можно назвать эгоистичными, метамузеями (на манер «метаживописи» выраженной в «painting within painting»). вопрос «что есть музей без произведений искусства» праздный и умозрительный, излишне философский для чистого искусствознания, но все же сложный. здесь поднимается вопрос о негативности — характеристике современного искусства. формально «музеи» в Музее имеют наполнение, но оно необходимо зачастую лишь для легитимации самого определения «музей», суть не в этом наполнении, не в вещах. «музей» в Музее эмансипирует Музей — самое угнетённое место в истории искусства. надо простроить линию от реликвария Сен Дени через барочные кабинеты редкостей к атмосферным кабинетам и research-based art. / здесь много нюансов: вроде того, как быть с музеями пролетарской культуры, этнографическими музеями — всему, чему на самом деле близки пост-концептуальные проекты. /

парения в шлейфе ушедшего и почти забытого желания. «и продолжатся двадцатые годы» сто лет спустя. а сундуки гниют.

Заметка о предательствах, барских жестах и пост-концептуальном искусстве. выставка про Кафку в Еврейском музее и выставка «Автор неизвестен» в Музее русского импрессионизма понравились мне гораздо меньше, чем «Звездная месть» — это парадокс. «Звездная месть» бедна на визуальные изыски и четко выверенные пластические и/или идейные жесты, а обе упомянутые в начале выставки предлагают даже несколько по-настоящему затейливых кунштюков. и все-таки как выставки они крайне расхлябаны, необязательны, праздны и досужи. досужее, праздное и расхлябанное в выставочной деятельности сопрягается зачастую со спектакулярностью и барским жестом «а вот сейчас достанем мы богатство из наших сундуков-запасников и все ахнут». Рената Литвинова «Северный ветер», 2021. таким сейчас изобилует наша сцена. и это же парадоксально принижает сами вещи, кунштюк, опуская их до уровня иллюстрации, примера из учебника, однозначного «шедевра», делая его визуальным трюизмом. отсутствие внимательности к предмету искусства при этом в таких выставках не компенсируется решением задачи современного искусства. записано «дано», но не указано требование. «я не занимаюсь искусством, я решаю задачи» «а ради чего вы, художники, предаёте искусство? ради чего вот ты искусство предал?» «Звездная месть», Коинсидентальный институт и вероятно даже каждый из художников, участвующих в этой выставке, предал искусство. но парадоксально при этом они решают задачу «музей как медиум», важную задачу современного искусства. все произведения и прочие вещи, собранные в «Звездной мести» работают как оркестр, создавая совокупное нечто, которое можно назвать решением задачи. может вы где-то забыли минус или не разомкнули скобки? если рассматривать «сообщества людей» как произведения искусства, созданные художником, то они не так уж и неприятны мне. вероятно, современному художнику не так уж неприятно искусство, если оно создаёт «сообщества людей». Кафка и «Автор неизвестен» не решают никаких задач, но и не копают вглубь предмета, не препарируют пластику, жест или иконографию, не устраивают встреч методологий на операционном столе. в конце концов они не авторские произведения искусства, а попросту ассамбляж, неловко скреплённый сквозной и при этом не очень убедительной темой. Алексей Фёдоров-Давыдов: «выставка должна быть произведением искусства» — он, наверное, мой любимый искусствовед, хотя мы бы скорее всего очень ссорились. — ради чего ты предал искусство? — ради жизни. ради реальных изменений. — а искусствовед должен охранять искусство, чтобы вы могли его безопасно и продуктивно предавать, поэтому мы приобретаем функцию охранительную, ауру реакционную… — ради чего Вы предали искусство? — ради того, чтобы жест искусства совпал с жестом, двигающим реальность. — но этого не произошло тогда и не происходит сейчас. — да, но важно стремление. предательство искусства ради жизни может помочь искусству, но болезненно для искусствоведа, для которого оно — последний бастион перед миротворческим контингентом «реальной жизни». блеклая нарративность и бравурная тяжеловесная спектакулярность многих выставок в современной России умудряется испортить впечатление от в сущности отличных произведений, на них представленных. современное искусство, которое можно зонтично обозвать «пост-концептуальным», делает прямо противоположное и одновременно очень схожее: не будучи внимательным к самим вещам, не вспоминая о качестве отдельного произведения, оно решает поставленные самому себе задачи при помощи построения пространства, которое должно сомкнуться и синхронизироваться с каким-то неведомым реальным жестом и реальным изменением. однако, этого не происходит. и не произойдёт. и эти созданные ради решения задачи пространства плавают в пустоте. в молочном бульоне космоса Казимира Малевича. заселенные миллениалами проуны и супремы, избы-читальни и коммуны, памятники III Интернационалу и институты библиотековедения им.Ленина. Батай писал о такой пустоте. желаемое исчезает и желающий осознаёт, что он желал этого пост-объектного пустотного состояния.

#смотритесами Юлия Тихомирова о выставке «Звездная месть» в Доме культуры «ГЭС-2», Или миллениалы изобрели избу-читальню. Часть 2: Пространство выставки состоит из четырех угловых комнат, сквозного коридора по центральной оси и центрового перекрестка, встав на который, зритель сможет увидеть часть каждого из герметичных пространств: в этих комнатках расположились герои выставки, автохтонные персонажи-монады. Начав с Петухова, авторы выставки (Ярослав Алешин и Алек Петук) вышли за пределы осмысления трешовой научной фантастики и выстроили драматургию экспозиции благодаря сопоставлению исторических личностей, идеей фикс которых было формульное осмысление мира на стыке строгой науки, алхимии и художественного творчества. Среди героев: Анатолий Фоменко, известный автор альтернативной истории и хронологии (на выставке представлена его графика), мыслитель-утопист Николай Морозов, Франциско и Северин Инфанте-Арана, Евгений Стрелков, Коинсидентальный Институт и анонимная группа «Орден Софийных Марксистов».Каждому герою выделена своя зона-келья, одновременно прозрачная и герметичная, что символично, ведь их безумные идеи оригинальны и схожи в одно и то же время. Первое, с чем встречается зритель, является «Библиотека», изба-читальня на современный лад настраивает нас на образовательный проект, а не на художественный. И действительно, визуально выставка изысков не предлагает, самоценность представленных художественных работ невысока. Ведь главная художественная работа тут — это вся выставка в целом: портативный этнографический музей, посвященный истории и диалектике одного Совпадения. Примечательно, что комната Николая Морозова визуально воссоздает эстетику региональных краеведческих музеев с их некаталогизированным хламом разной степени обаятельности и ценности, дидактической интонацией и кустарной вариацией «атмосферного кабинета». Анатолий Фоменко дидактичен сам по себе: импульсом к созданию его графических работ становится необходимость доходчиво объяснить математические законы, для чего и требуется, по его мнению, язык искусства. Евгений Стрелков также постмодернистски отстранен как от своих героев-ученых, так и от материи искусства. «Орден Софийных Марксистов» и «Коинсидентальный Институт» также, будучи квази-институциями, мыслят искусство как средство, зачастую отводя ему иллюстративную функцию или же рассматривают искусство согласно возможности его практического применения. Подобный подход корреспондирует как с советским проектом производственного искусства, практикоориентированной эстетики, так и с идеей Дома Культуры, образовательно-зрелищного проекта. Итак, это не художественный проект. Не презентация изящных и любимых мною кунштюков современного и классического искусства. Но рефлексия по поводу иной темы, важной и дорогой лично мне, еще не наскучившей зрителю и не раскрытой специалистам: музей как форма и медиум. Но не классический музей, не пространство белого куба, не частная галерея, а маргинальные, региональные и забытые формы репрезентации времени в пространстве. Сходить на эту выставку стоит как минимум для того, чтобы отметить, как в России модный и блистательный автофикшн оборачивается этнографическим музеем города Ухта, избой-читальней и ДК. Участники: Аня Горюнова, Северин (Пакито) Инфанте, Франциско Инфанте-Арана, «Коинсидентальный институт», Стивен Лауф, Николай Морозов, «Орден Софийных Марксистов», Алек Петук, Анна Пронина, Евгений Стрелков, Алексей Филиппов, Анатолий Фоменко. ⏳До 21 января 2024 года

#смотритесами Юлия Тихомирова о выставке «Звездная месть» в Доме культуры «ГЭС-2», Или миллениалы изобрели избу-читальню. Часть 1: Всякая выставка, которую можно обозначить зонтичным термином research-based art, обречена на критику в виду своей априорной гибридности, неопределенности: если это исследование, то достаточно ли оно глубокое и инновативное? Если это искусство, то достаточно ли убедительна его форма, самоценно ли его присутствие в пространстве истории искусства, или оно обусловлено лишь «актуальностью предмета изучения»? «Звездная месть» в Доме Культуры ГЭС-2 практически невзначай отвечает на эти вопросы довольно остроумно: ощущение самодеятельности от research-based art конгениально его форме в том случае, если он воссоздает советский этнографический музей или же всякий народный досуговый центр вековой давности — в этом случае содержание отражается в форме и произведение «складывается». Точкой отсчета для выставки также стал акт автоэтнографии: художник Алек Петук (по паспорту: Алексей Петухов) находит книгу «Звездная месть» писателя Юрия Петухова и, будучи апологетом коинсидентальной теории, начинает разбирать это совпадение, надеясь узнать что-то истинное о Юрии Петухове, о себе, о России своего детства и о современности. Петухов писал в жанре фантастики на заре 90-х и в 2000-х, был убеждённым славянофилом и ненавидел такое явление как глобализация (если вы видели мемы про древних русов и их борьбу с ящерами — вот примерно так у Петухова, только еще и в открытом космосе). Алек Петук, завороженный своим совпадением с этим автором, берется за авантюрную задачу осознать это явление, вооружившись тезисом «Юрий Петухов как зеркало русских 90-х». Жанр автофикшна в литературе уже снискал свое призвание, лауреатом Нобелевской премии 2022 года стала Анни Эрно, пишущая как раз в этом жанре, ну а в пространстве современного искусства России автофикшну еще предстоит найти внятную форму, своего зрителя и критика — фильм «Петухов : петухов» Алека Петука и Анны Прониной как раз является шагом в этом направлении. Это даже не фильм, а образовательное видео в духе National Geographic, видеоэссе, которое не столько показывает, сколько рассказывает, сопровождая рассказ ассоциативным рядом в качестве наглядной иллюстрации. Личная история художника сопровождается несколько дидактическими лекционными вставками про ресентимент и этику коллективного кинопроизводства — все по законам современного автофикшна!

Фото: Даниил Анненков, предоставлено Домом культуры «ГЭС-2»

в образе советского учёного исследую выставку-эссе «Звездная месть» в ГЭСе. разразилась дискуссия о research-based art, бинарных оппозициях науки/искусства, Анатолии Фоменко как сошедшем с ума Гугл-переводчике, архитектуре мнемоники, краеведческих музеях и избах-читальнях. ключевой образ: ГЭС-2 как воплощение fancy-двадцатых. фото взяла с фб Светланы Басковой)

и явно стоит пожалеть этих людей, но голос из теперешней жизни, из той, в которой есть, ради чего жить, возникает в моей голове: «жалость — плохое чувство!»

фильм "Межсезонье" - это фильм, благодаря которому я поняла прагматику самоубийства. я никогда всерьез не думала об этом. о боли, о самоистязаниях - да. но не о смерти. я слишком надеюсь создать что-то невероятное, вечно надеюсь на себя, верю в свою ставку на талант, на работу, на свою специальность. но это только потому что у меня есть, ради чего жить. подростки из "Межсезонья" живут где-то в Свердловской области или даже в еще большей глуши (впрочем, градации безысходности российских регионов бессмысленны - фигово всем, просто кому-то еще хуже). камера оператора и режиссерская постановка освобожены от трюизмов: это не набившая оскомину балабановщина, не фольклорное мифологизаторство некоторых современных художниц, а нечто в духе евроремонтной фальшфасадности Ирины Кориной. кислотные цвета, которые разъели плесень и ржавчина. дешманские материалы. фальшфасад. цветастый брезент-имитация. взрослые в фильме не столько карикатурны, сколько перманентно растеряны: они не оставили детям никакого наследства, они не перекладывают ответственность за мир, который разрушили, в руки детей. они не рушили мир, они не настолько значительны. они вообще никто: они могут предложить подросткам только житейские мудрости, направленные на сглаживание болезненного жизнеосуществления, эрзаца жизни: еще не вегетативного существования, но точно не истинной жизни, не бытийствования. они не могли разрушить мир, впрочем, их мир тоже не разрушил, он просто не обратил внимание. а они и не заслужили внимания. они неинтересны. "над головой у этого человека не зажглось ни одно созвездие". их дети, соответственно, не лучше: тут ни фактор генов, ни фактор среды не играет в пользу этих подростков. предел их "внутренней революции" - это орать в забегаловке матом (что весело, но надоедает быстро), воровать дешевое вино (адреналин, конечно, но тоже не верх изобретательности), угнать машину отчима, провести импровизированное бракосочетание - это все перверсия мещанского быта, пародия на родителей. эти дети - обезьяны с картин Тенирса Младшего - вот кто эти дети. они, конечно, сами по себе не интересны. а вот фильм интересен. герои тут перерастают себя, не становясь при этом плакатными персонажами. они скорее тела, в которые запускается вирус осознания безальтернативности своего положения. в эйфорическом угаре обретенной свободы, они переступают черту: крадут оружие, баррикадируются в загородном доме (который мне напомнил выставочный павильон на всемирной выставке), а во время штурма этого дома полицией убивают себя. родители и полицейские кричат им: "сдавайте оружие, мы все уладим, все будет хорошо, все будет как было!" - и после этого мне стало ясно. они и правда отделались бы легко. не убили никого да и несовершеннолетние. но что это будет за жизнь? ни особых талантов, ни денег, ни фантазии, ни какого бы то ни было внешнего стимула к продолжению жизни у этих детей нет. объективно: там мрак. во время припадка вседозволенности мы пробегаем вместе с ними по музыкальным клипам, тонко обыгрывающим распространенные тропы на тему "как показать освобождение", "как показать счастье" - дети не испытывали ни счастья, ни свободы, но плавильный котел подросткового воображения выдает миксы из расхожих образов. "как бы это было, снимай меня сейчас камера" - так я думала иногда в школе. весь фильм снят так, как представляет фильм о себе школьник, воображение которого буйное, но несамостоятельное. у детей из "Межсезонья" ничего нет. нет даже того, на отрицании чего можно построить свою идентичность. взрослых отрицать бессмысленно - их можно только пожалеть. да и сам ты не лучше, дорогой товарищ подросток. только посимпатичнее в силу молодости. и это не их вина. бунт безыдейный, без пластически выверенного сильного жеста, без теории, без мысли. конечно, у них был единственный выход. я думаю: не будь мои родители учеными, не найди я у себя склонности к искусствознанию, не открой для себя артмир... я не могла бы так уверенно говорить о счастье жизни, о необходимости держаться за нее. мне есть за что держаться. фильм показал мир, в котором держаться не за что.

Сегодня читаем статью искусствоведа и арт-критика Юлии Тихомировой об Алексее Парщикове как теоретике фотографии и носителе техногенного взгляда художника, связывающего советскую неподцензурную реальность с вневременной фотогеничностью мира: И тем удивительнее, что для Парщикова это состояние – естественное состояние переводчика. Переводчика, а значит и критика, интерпретатора, аналитика и художника в том числе. Парщиков, наверное, самый милосердный поэт в этом смысле – он не оставляет интерпретатора одиноким, делает его со-причастным этому состоянию метагравитации. В самом конце эссе поэт ультимативно заявляет, что гипертекст – это тело. Кажется, это можно понять так: все, о чем ты пишешь, должно восприниматься тобой как как продолжение тебя, как то, на чем находятся твои рецепторы и болевые точки. Лекцию Юлии о Парщикове как о критике фотографии можно посмотреть на YouTube: youtu.be/LosBYjpILVQ.

сегодня в Москве должны быть масштабные проверки систем оповещения об экстренных ситуациях. я сижу в библиотеке иностранной литературы и думаю о том, как я хочу, чтобы сигнализации сработали сейчас. все вышли бы, выбежали, вышагали вовне, потому что это логичное действие при тревоге. все сделали бы вид, что мы реально горим. если бы мы реально горели, я бы скорее всего тоже выбежала еще и одна из первых. но так - осталась бы. я бы тихо легла между стеллажей и представляла бы пожар. как бы эти книги горели. идеальная ситуация: учебная пожарная тревога - все делают вид, что верят в то, чего нет, я могу свободно представлять разрушения и все этому подыграют. у меня нет фантазии, но отличное воображение: любое даже почти потенциальное качество вещи я могу взвинтить до предела. горение, трескание, разложение, шумливость, пустотность. у меня низкий болевой порог, но я часто думаю о воображаемой категории боли, насилия, уничтожения. многое из того, что я делаю, можно отнести к категории самосаботажа: есть люди, которые будут ломиться в двери, за которыми им заведомо не рады, а когда проникнут внутрь, будут сидеть и плакаться о своей роли изгоя. "так не этого ли ты хотела?". "ну, этого". в голову часто приходит мысль о пожаре в музее. или о том, как картины срываются с петель, лопаются защитные стекла. я знаю, что этого нет, но менее реальным для меня это не становится. такие вот фантазмы. все еще нет тревоги. все еще цела книга Селима Омаровича Хан-Магомедова передо мной. я не ненавижу музеи, книги и прочие вещи, которые уничтожает мой навязчивый фантазм. этот фантазм для меня важнее всей прочей идентичности, личности, происхождения: мне все равно на чужую идентичность, на свою - мне не все равно на свойство горения, на то, как бумагу режет стекло, на стекающее на пол стекло некогда обрамленное, на реально целые, но воображаемо разорванные холсты. на уничтоженные двойники произведений искусства, на проткнутую дирижерской палочкой музыку. я не знаю, что с этим делать и нужно ли делать хоть что-то. меня не занимают вещи, которые должны бы занимать. почему должны? всех вокруг будто бы занимают. круг самосаботажа и гордыни замыкается. а кому расскажешь - точно запишут в откровенно сумасшедшие. я бы хотела поговорить об этом с искусствоведом: какие навязчивые образы, фантазмы, идеи преследуют искусствоведов?

Мы продолжаем традицию серийных встреч Книжного клуба — в ближайшее время их проведут художественные критики 23 сентября — Юлия Тихомирова — художественный критик Обсуждаем книгу Эльфриды Елинек «Ничего страшного: маленькая трилогия смерти», произведения, написанные в 1970-х годах. Елинек — известная русскоязычному читателю прежде всего по роману «Пианистка», — обращается к форме пьесы, к реальному и воображаемому театру, чтобы органично разработать темы власти, насилия и неприкаянности современного ей общества. На встрече мы поговорим о музыке и ее трансформациях в мире Елинек (не только Шуберт, но и гротескный траурный марш Малера), о роли театра и венского послевоенного искусства в драматургии и прозе Эльфриды Елинек. 30 сентября — Анастасия Хаустова — художественный критик, редактор вебзина SPECTATE Обсуждаем книгу Кадзуо Исигуро «Художник зыбкого мира». 7 октября — Милена Орлова — художественный критик, журналист, главный редактор газеты The Art Newspaper Russia Обсуждаем книгу Джона Бергера «Искусство видеть». 14 октября — Сергей Гуськов — арт-критик, куратор Обсуждаем рассказ Константина Бальмонта «Лунная гостья» 21 октября — Алина Стрельцова — искусствовед, кандидат наук, шеф-редактор журнала «Искусство» 28 октября – Игорь Гребельников – арт-журналист Названия остальных обсуждаемых книг будут объявлены дополнительно. Книжный клуб традиционно проходит по субботам в 16:00 в библиотеке. Вход свободный, но не забудьте зарегистрироваться.