синхроничности

Друзья, коллеги, товарищи! В среду, 21 сентября в 19.00 состоится презентация книги Владислава Софронова «Положение мертвых: ревизионистская история русского космизма». Я участвую в презентации вместе с интереснейшими исследователями и исследовательницами, филологами и философами. Если вас интригует русский космизм, философия Эвальда Ильенкова, Валериана Муравьева и Вальтера Беньямина, марксизм, воскрешение (и не только), то это мероприятие для вас. Книгу «Положение мертвых» я безусловно рекомендую к прочтению и осмыслению! Буду рада видеть всех!) вход по регистрации, ссылку оставлю в комментариях! В презентации участвуют: Владислав Софронов Кандидат философских наук. Автор книги «Л. Коммунизм чувственности. Читая Кьеркегора, Пруста, Кафку, Маркса» (2009) и множества публикаций по социально-философским вопросам и проблемам критики современного искусства. Активист социалистического движения. Анастасия Гачева Филолог, исследователь русского космизма, сотрудник Института мировой литературы РАН и Библиотеки № 180 им. Н. Ф. Федорова. Сергей Ромашко Кандидат филологических наук, профессор МГУ имени М. В. Ломоносова. Переводчик немецкой прозы, поэзии и философских работ (в частности, Вальтера Беньямина). Николай Смирнов Художник, куратор, исследователь. Редактор сборника «Граждане космоса: русский космизм в фильмах Антона Видокле» (2021). Юлия Тихомирова Арт-критик, теоретик искусства. Студентка отделения истории искусства исторического факультета МГУ имени Ломоносова. Модератор — Ярослав Алешин, куратор «ГЭС-2». https://v-a-c.org/ges2/vladislav-sofronov-the-state-of-the-dead

астигматизм и феноменология. философские «болезненные» метафоры вошли в моду энный раз с ковидом, о слабости и вреде метафор болезни писала ещё Зонтаг, но очень мало, как мне кажется, написано о болезни как возможности. здесь я не только о внезапно появляющемся свободном времени больного, о радости не хождения в школу или адекватному обоснованию длящегося бесконечно седьмого дня недели или семи пятниц. я о хроническом заболевании, которое настолько врастает в человека, что становится его неотъемлемой частью, не метафорой, через которую он объясняет мир (окрашивая эмоционально), а призмой, через которую он на мир смотрит (безэмоционально, мы говорим о приборе, который фиксирует «с дефектом»). одна из моих невышедших статей называется «астигматический музей русского космизма», в ней рассматривается кураторское решение дать лишь намёк на музей, который зритель сам должен выстроить в своей голове параллельной экспозицией (на протяжении основной коллекции НТ определённые картины помечены красными экспликациями, которые обозначают, что эта картина входит в параллельную, витающую рядом с основной, экспозицию, помеченные картины как бы смыслово раздваиваются: первоначальный смысл / космистская акцентировка). это не что иное как дефект астигматического косоглазия: предмет перед твоими глазами как бы выделяет из себя полупрозрачного двойника, и этот двойник отплывает в сторону, пропуская через себя свет и другие предметы. грубо говоря, вот он, «мир образов», парит вверху-сбоку от мира материального. смахнуть этот эффект иногда сложно, иногда просто, чаще всего достаточно просто закрыть глаза и открыть через пару секунд. иногда эффект навязчив. по-человечески сложно оставаться материалисткой, с детства наблюдая вечные игры двойников и призраков. феноменологически это как-то так: допустим, феноменологическая редукция возможна. допустим, нужно достичь эпохе. приостановить всякие предоценки, предрассудки и не судите да не судимы будете в значении «воздержись от суждений». инструмент зрения — это инструмент естественной установки, это априорная «нормальная единица» (замечу: столь же несуществующая, сколь нереален в ипостаси большинства белый гетеро мужчина). итак, чтобы преодолеть естественную установку, нужна поломка аппарата, обуславливающего естественную установку. основной аппарат искусствоведа как минимум — зрение. мое зрение неестественно само по себе и осознается как аппарат только в случае поломки (в конкретно моем случае: по факту осознается, сломанное с самого начала). следовательно, естественная установка обуславливаемая аппаратом будет преодолена, коль скоро я пойму, что различия между парящим образом и привязанным к материи образом в моем сознании, нет. ни один из них не должен восприниматься как трансцендентный моему сознанию. постановка под сомнение начинается с вопроса: доверяю ли я своему зрению? об этом могла бы быть выставка «Котёл алхимика» в ГМИИ имени Пушкина, но там только метафоры слепоты и зрения, что довольно обыкновенно.

Майя сказала: «я поняла, что закончилось со смертью Королевы — детство» — и я поняла, что это очень правда. наше с Майей детство было не общим, но у обеих оно было связано с Англией. для меня это было константой, правом сказать: я точно не из Подольска, хотя мне приходится ходить сюда в школу, я не с вами, я не тут, я в любой момент могу уехать, вы мне ничего не сделаете, потому что не поймаете. Англия была для меня «на деревню к бабушке», а бабушка умерла. сейчас понятно, что моя личность больше не строится на Англии, на поездках, напротив, большая моя часть сформировалась из-за того, что я осталась и осела в Москве, это не было очень осознанным решением, жизнь внесла коррективы: ковид, потом война — мне надо было смириться с тем, что детство с его англо-русским двоемирием закончено. и я осознала, что закончено очень поздно: через два года, как оно закончилось. со смертью Елизаветы II пришло осознание, а все произошло гораздо раньше. это все не плач по детству, а констатация факта: всё давно — всё. одно двоемирие сменилось другим: и нынешнее мне нравится больше.

Виталий Комар 1966 и 2015 годов. все окажемся в итоге в метафизическом салоне. спойлеры (краткий расклад на искусство будущего): концептуальная и конструктивистская составляющая перейдут к музейщикам, художники-конструктивисты, эдакий холодный типаж полу-теоретиков, уйдут в устроители музеев и будут правы по-своему. вероятно это даже будет отельной профессией. остальные — метафизический салон МОСХа, в котором шпалерную развеску пополняют недра-запасники тех самых музеев.

проходя мимо стенда с журналами в книжном узнала, что, оказывается, в этом году 120 лет со дня рождения Александра Кожева, особенно это запомнилось потому что сегодня ночью в разговоре Кожев упоминался рядом с МОСХом, с отделениями художественных союзов, с обаянием бюрократии и так далее. учеником Фёдорова, оставившим о нем записки, был некий Кожевников, у которого был сын Александр. но они абсолютно никак не связаны. они жили в одно время, они практически полные тезки и никак не связаны. я испытала даже какое-то необъяснимое разочарование из-за того, что не сошлось. и тем не менее, Кожев мне действительно нравится, хоть я и не читала, к примеру, его труд по сопоставлению Гегеля и Хайдеггера, а очень хочется, тут проблема в том, что у меня проблемы с французским, а русского перевода нет. «фило-софия и феноменология» дала импульс к развитию моей мысли дифференциации между теологическим и не-теологическим в философии, о возможности не-теологического Фёдорова (тут я до сих пор не пришла к однозначному выводу). помню, что читала «фило-софию и феноменологию», сидя на подоконнике в Университете вместо какой-то пары, это было тёплое время года и второй курс. вряд ли весна, значит осень. как же у него все механистично, особенно это «понятие власти», но энергично, не абсолютно холодно, но расчётливо, вот эта сложноопределенность в Кожеве подкупает. Кожев в живописи это не нечто вроде Янкилевского и Шварцмана, Кожев в живописи это Вейсберг может… в музыке это было бы Шенбергом.

прочитала фрагмент из книги Александра Бренера «как я был фашистом» — назови он эту часть «как я был дебилом которому по приколу разрушать чужой труд» было бы честнее и менее пафосно. а уж пафосу-то в тексте много, так, что в конце стало смешно от того, какой накал страстей и какой предмет, от соотношения языка и дела: Бренер говорит, как он плевал на разных товарищей из арт-тусовки, как он «разрушал устои», как он «наступал на капитализм» и прочее. и типа это желание разрушать — это вот проблески «Адольфа и Джугашвили в голове». сильная заявка, но по факту: истории типа выставка «интерпол» (Бренер разрушил чужую скульптуру и подставил куратора), пренебрежительное отношение к публичным интеллектуалам типа Гройса и Жижека (по факту их публичности, что для Бренера сразу приравнивается к мелочности, так как истинное и настоящее всегда не стремиться высказаться, а прячется… почему-то), история с картиной Малевича в галерее в Штатах… в общем-то и все. ну да, были и другие акции, но тот самый «голос Джугашвили» оказывается на поверку просто подростковым бунтом против среды, в которой человек существовал. вот какие вы плохие, люди из арт-мира, подложу вам на стул кнопку! может это играет мой темперамент, но я не вижу смысла пытаться разрушить арт-мир, потому что это прежде всего люди. не бесстрастная система, не злые кураторы которые продают и покупают души, а люди, которые работают. да, я отношусь ко всему этому как к работе, определяющей образ жизни, и к людям в среде я отношусь как к профессионалам, ценящим свой труд. и жду, соответственно, такого же по отношению ко мне. возможно, в моменте действия Бренера казались радикальными и сильными (вроде как орать в церкви «Чечня! Чечня!»), но с дистанции это все вызывает у меня скорее жалость, нежели интерес/восхищение. оно привело ни к чему. арт-мир стоит, Чечня, впрочем, тоже. кураторы курируют, критики пишут, люди работают, люди мыслят, люди проговаривают свои мысли — это окей. «радикальные» действия и помыслы Бренера, за которые он отчитывается, выглядят удручающе уже для поколения критиков моего возраста. по сути единственные результаты выходок Бренера (именно выходок, то, любит или не любит он Гройса и Жижека или Делеза и Фуко не влияет ни на что, будем честны) — это чьи-то дополнительные часы работы, чьи-то вычеты из зарплаты, чьи-то потерянные часы времени на создание произведения. Бренер во всей своей «поэме» выставляет себя жертвой меркантильного арт-мира и цивилизации в целом. его и других таких же испортила цивилизация — подобное снятие с себя ответственности за собственную парадигму ни что иное как: это не я курил это пацаны я рядом стоял! что отличает ребёнка от взрослого (вклиню Фёдорова: именно взрослости должна достичь цивилизация, ибо детство лишь этап, оно незрело и не отдаёт отчёт своим действиям)? именно понимание долгоиграющих последствий собственных действий. подростковый бунт — это именно что непонимание причин, следствий, связей и долгоиграющих последствий конкретных решений, поступков, действий. сейчас вместо Бренера у нас есть Баевер, стоящая у грузинского филиала музея современного искусства с требованием бойкотировать его, уверенная, что этим насолит лично Зурабу Церетели, а не работникам, которых сократят и которые черт найдут потом работу по специальности. у нас есть вместо Бренера «плетущие паутину событий» организаторы, отменяющие конференции, наплевав на труд докладчиков, чтобы не замараться в ГЭСе, который посетил Путин. у нас есть критики, пишущие журнальные обзоры на выставки, добавляющие в каждом абзаце «а вообще это пир во время чумы». Бренер поздновато написал своё «фашистское покаяние». его работу делают другие люди: бесконечный марафон «подставь коллегу». у нас любят слово «фашизм», называя им все в принципе. я такие действия называю «эмоции выше рацио», это не столько фашизм, сколько обыкновенная глупость и необдуманность. прежде, чем извиняться за фашизм, стоит осознать явление, о котором много говорила моя учительница музыки, крича на наш класс и швыряя в нас наши же дневники: «не, ну вы посмотрите на себя, это же тупо-глупо!»

была идея сделать как-нибудь в будущем абсолютно конвенциональную максимально кондовую выставку (тема в принципе любая: от «музея орлов» до летописи метафизиков-шестидесятников) в максимально кондовом музее (типа Третьяковки, желательно инженерный корпус или западное крыло НТ), где все супер скучно, не намекать в анонсах на концептуальную задумку. а в чем задумка? в том, чтобы сделать эту выставку буквально невозможной для комфортного прибывания зрителя: если это картины, то свет должен быть выстроен так, чтобы он невероятно сильно бликовал, чтобы сами работы тонули в вспышках и свете. если это тексты, то в труднодоступных местах. если это артефакты, то в витринах запылённых. и самое главное до последнего не говорить, в чем прикол, чтобы зрители приходили и не понимали, что это за руины выставки

И пустота зрима. Текст А. Победовой о возможностях современного искусства в чрезвычайной ситуации, роли художественного критика и памятнике Дзержинскому, излучающем идеологическую пустоту. «И сейчас, после двух десятилетий относительного покоя, клубящаяся по поверхности памятника пустота вновь оказывается видна, ощутима, непривычно пугающая, отвергающая притязания «ничто» на себя. Политический режим, постулирующий главенство рыночной экономики сводит себя к «ничто», так как независимость человека в таком случае сводится к «ничего от него не зависит», власть отдает политические полномочия «логике» рынка, по сути самоустраняется, отрекаясь от идеологии вообще (не только от коммунистической, но от нее — прежде всего). Памятник Дзержинскому стал отражением эпох: когда с постамента стерли надписи, могло показаться, что клубящиеся дымом горящих ларьков, Белого дома, беспорядков девяностые были стерты и вместо них прошло спокойствие, современность, чистая материя, на которой даже писать что-то не хочется. Но логика памятника — это логика палимпсеста, нельзя нанести «ничто» (разве что создать иллюзию), но пустоту — можно. По поверхности предмета стелится дымка, что тоньше тумана, это энергия эйдоса, подпитываемая движением истории, это совмещенное вечное и переходящее, суть предмета, перезаключающая контракт с реальностью каждое мгновение». #sygma_ru https://syg.ma/@apobiedova/i-mir-ispolinski-priekrasnyi-moskovskaia-fantasmaghoriia syg.ma работает через VPN. О том, как продолжить нас читать и оставаться в безопасности — здесь.

по инерции я говорю, представляя свою деятельность: "я занимаюсь проектом пустотного музея", что вообще-то неверно чисто терминологически. "темный музей" виктора тупицына - это проект, конкретная цель, которая еще предстоит, для которой необходимо сделать последовательность действий. иначе не будет вам никакого темного музея. пустотный музей уже всегда есть и будет, пока есть вообще музей. это атрибут (долго колебалась между модусом и атрибутом, но решила все же идти до конца) музея - пустотность. это не проект, для проекта нужна фантазия и воображение. честность критика для меня неминуема, потому что я просто не могу придумать больше, чем есть в работе, нет фантазии! соответственно никакого проекта в пустотном музее нет, более того, я не знаю, какая выставка (разве что самая кондовая и обычная) может выявить эту онтологическую пустотность музея. "натуральная" пустотность музея переиграет любую акцентировку на себе, превратив в грубость, топорность и так далее. есть правда личное исключение: выставка "о другом", раскрывшаяся для меня заново в старой деревне эрмитажа. "будни распознавателя образов" не пустотны, не пусты, хотя, гуляя по выставке тем летом, я слышала "а сколько еще там будет залов с ничем?" - выставка тем и хороша, что она расставляет акценты (и музеологические вроде игры с развестками типа шпалерной, 0,10, музейно-современной-во-всю-стену) иначе. она вообще о другом. и поэтому случаются синхроничности: в "серой зоне" переходов между этажами реставрационных мастерских и запасников в эрмитажной старой деревне один из залов был выкрашен в кислотно-оражневый (да такой только приглушить немного) цвет, как финальный зал "будней". и вот он был уже пуст. стерильно пуст. и я сразу вспомнила про "будни", хотя, конечно, никакой ориентации на старую деревню изначально там быть не могло. тем не менее залы практически одинаковы: выставка продолжилась для меня так. лучшие произведения искусства/выставки на моей памяти рифмуются с тем, чему не посвящены, но что может в них имплицитно присутствовать: не проектная, а онтологическая музеология. думаю о том, что "проект философской музеологии" (вот тут уже реально проект) может включать в себя две основные линии: проектная музеология и онтологическая музеология. и линии так раскрывают одна другую. мечта.

думаю о том, что текст — это парадоксальное вместилище возможности. возможность выбора — их всех возможных развитий темы ты выбираешь всего одну на текст (подразумеваемых может быть множество, но ведущая — одна), выбираешь слова, образы, которые лучше всего выражали бы концепт. но остаётся за рамками текста ещё больше: больше отброшенного вынуждено, интуитивно, намеренно, с сожалением. описать дверь можно по-разному, я выбираю такой-то путь. в рецензии на выставку «Вещь. Пространство. Человек» я выбрала идти от отражения в экспозиционной архитектуре, а могла бы пойти от того, что Михаил Рогинский и его красная дверь выпустили не только концептуалистов и не столько их, а ещё и А.Попова, столпника-странника, Л.Повзнера, визионера и любителя «малых голландцев», Глебову… и далее можно приводить примеры упущенного. статья — это резервуар упущенных возможностей. в чем собственно парадокс? в том, что написание статьи даёт власть выбора и при этом отягчает обязанностью делать выбор, освобождает через власть и закрепощает чувством вины за недостаточность текста. текст ВЕЧНО НЕДОСТАТОЧЕН, я никогда не довольна статьями, я боюсь их перечитывать, потому что можно было иначе. лучше. точнее. и нужно. но напиши я иначе, я сожалела бы о нереализованном также (просто поменялись бы местами реализованное и подразумеваемое). во мне недостаточно любви полюбить свои тексты такими, какие они есть, но я также благодарна за то, что всегда можно лучше, что может быть страшнее понять «все лучшее я уже сделала, дальше впрочем ничего интересного», это сродни страху «то, что обязано произойти, не произошло и я мучаюсь потому что знаю, что оно должно произойти» — параноидальный страх, безосновный, философский. но тексты! я люблю их на расстоянии: я люблю думать, что они сверстаны и опубликованы, люблю думать, что их читают и делают пометки в своих идеях, люблю думать обо всем, что связано с текстом. но я боюсь открыть и перечитать, принять данность, а не возможности. текст уже произошёл. эссе, статья, рецензия… одну тему я обычно укладываю в три статьи (Пустотная трилогия: Colta-Spectate-ЦЭМ), где последнее звено самое манифестационное, а первое — лиричное. МОСХовскую эпопею тоже планирую сделать трилогией (две статьи есть, обе в редактуре, ещё одну пишу сейчас). писать циклами мне близко, это будто бы по-художнически. или как трехчастная форма сонаты. с первым сентября! что ж, я рада вернуться в МГУ после лета, хотя практика + общение с преподавателями создают ощущение, что мы по-серьёзному и не расставались. но есть все-таки радость встречи, когда сидите в кафе друг напротив друга и молчите, играя в гляделки, а потом все вдруг становится как раньше и лучше. странно осознавать, что параллельные доселе миры: совриска и академии — сходятся, пересекаются, переплетаются, сливаются. когда на семинаре обсуждаете новую выставку в центре Вознесенского и «пепперштейн не эйзенштейн», когда космизм становится темой диплома. и когда на вернисаже вдруг встречаешь свою преподавательницу искусства возрождения. все смешалось в доме Россия. Н. как-то сказала мне: «ну, это салонный философ, вы можете лучше! не станьте салонным философом» — и сейчас моя статья называется «метафизический салон МОСХа», я не назло. правда, Н. предпоследний человек, которого мне хотелось бы злить или над словами которого я могла бы иронизировать. нет, просто видимо от чего-то там не убежишь и все такое прочее, мой стиль — апофеоз саморазоблачения. «ну у тебя стилистика пока ещё не заставляет тебя принести в жертву смысл, но на грани» — уже другой человек. и тоже отчасти справедливо. я люблю шпалерную развеску — это салон. в этом смысле я и правда салонный философ. пусть так, это, по крайней мере, колко.

В Центре Экспериментальной Музеологии вышло мое эссе (практически манифест) «Пустотный музей». благодарю всех причастных к публикации: редакторов, друзей, коллег, преподавателей, с кем я в той или иной форме обсуждала этот концепт. «Палимпсест – это не просто смысловое наслоение, актуализирующееся посредством памяти, но и изменение физических свойств листа: он может намокнуть и разбухнуть от слез или пролитой чашки кофе, может прорваться в центре или на периферии, может стать тоньше на сгибе, в том случае, если пишущий ставит ладонь на одно и то же место слишком часто, и так далее. И все это не менее важно, чем текст, который мы пишем, – более того, текст, его смысл зависят от этого. Постоянная экспозиция так же, как и лист, на котором пишут, протирается, ветшает посредством течения времени. Из-за непрерывности таких изменений их можно не заметить, а вернее – не ухватить, но трудно подавить в себе чувство дискомфорта и головокружения от безуспешности попыток понять, что же послужило причиной этого самого дискомфорта. Отличие состоит в том, что в случае постоянной экспозиции головокружение испытывает по большей части зритель, а в случае временных выставок – куратор.» https://redmuseum.church/pustotnyj-muzej

Москва, завтра мы организуем лекцию «Левый космизм: бессмертие и воскрешение для всех?» Что общего может быть у диалектического материализма и космизма? Религиозно-философское учение, основателем которого был Н. Ф. Фёдоров, на первый взгляд далеко от марксизма и в принципе обрывается как живая мысль в первой четверти XX века. Тем не менее неожиданное продолжение теории о воскрешении и регуляции вселенной современные мыслители находят у советского философа Эвальда Ильенкова. Теоретик искусства и арт-критик Юлия Тихомирова прочитает сообщение о космизме, Ильенкове, диалектическом материализме и их репрезентации в современном искусстве. После доклада планируется дискуссия. Вход по регистрации