синхроничности

неплохой американский сериал "эйфория" начинается с того, что главная героиня закадровым голосом сообщает о реалиях своего поколения фактом: я родилась в год крушения башен-близнецов. пересматривая сериал, я поняла, насколько это точно: сама я родилась между "норд-остом" и бесланом. в единственный спокойный год начала века, когда все ждали, что что-то будет, и дождались. в отличном романе "убить ленина" задержанный ментами герой-диссидент посмеивается, уходя в отдел: "эрика берет четыре копии!" - он повторял это и повторял, повторял и повторял, а летом я сидела в МОСХовской мастерской в Коньково за столом и смотрела на печатную машинку "эрика", из которой наполовину вылезла или в которую наполовину влезла бумажка с наполовину-стихом, наполовину-прозой. там было нечто, похожее на то, что делал скульптор, у которого я гостила. за месяц до того, в июле, я стояла в неоновом свете в туалете какого-то дизайнерского лофта на абсолютно бессмысленной вечеринке с абсолютно кислотным апельсиновым ликером ярко синего цвета. я смотрела на себя в зеркало: неон переливался с фиолетового в синий и я неожиданно повторила трижды: "четверг был двадцать четвертого, в четверг было двадцать четвертое, двадцать четвертое было в четверг" - повторения первое время были моим способом справляться. как исправный пациент я принимала каждый вечер таблетки и не пила, а в июле забила на таблетки, повторения, прилежание, сделки с господом богом или судьбой - так я и оказалась на бессмысленной вечеринке в бессмысленном лофте бессмысленно проводя время. даже поговорить не с кем, поэтому еще один пластиковый стаканчик этого ликера! а потом вдруг обо мне вспомнило искусство, потом вдруг стали появляться адреса, "эрика", месяц на статью, потом еще одна, и еще, и рецензия, и ревью, и эссе, и диплом. в тот вечер я еле дошла до метро, мне хотелось лечь на скамейке, я абсолютно не осознавала степень своего падения (или осознавала и была тому рада, я наконец-то не вери хоупфул янг финкер), было весело и сдавленно в груди одновременно. в школе я единожды приняла участие в памятных мероприятиях по беслану. зачитывала какие-то сводки. в мероприятии не было ни слова о войне в чечне. войны в чечне не было. были тихие-тихие вагоны метро, как в то утро в четверг в четырнадцать ноль ноль. в четверг двадцать четвертого числа эрика берет четыре копии - чтобы каждому ребенку дать зачитать сводки про дветысячи четвертый год, чтобы все знали, что войны в чечне не было. мне кажется, что я почти сгинула в этот день, который я почти не помню, в том дизайнерском лофте, кажется, что мне было так приятно переступать через себя, через все эти годы, числа и цифры. мне нравится думать, что тот день мог длиться дольше, но еще больше мне нравится то, что я его прекратила. хотя на самом деле ничего не произошло.

странно, что ради проявления важности мысли, надо сказать ее вслух другому: вдруг поняла, что искусствознание, которое полтора года я презирала как идею, я ревностно защищаю от человека, утверждающего, что ни один искусствовед в своих идеях не стоит философа. что искусствознание обречено на копание в мелочах, тогда как философы работают с большими идеями. я сама так думала совсем недавно, но ужас и безжалостную непроходимую детскую тупость этого я осознала, услышав все это извне. как странно было думать, что поменяв специальность с искусства на философию, я бы обратила все минусы в плюсы, как неосознанно меня обманывали люди, которые предлагали подождать пару лет до смены специальности, чтобы мой потенциал раскрылся, и как по-человечески было сказать мне, что надо не ждать «крутую специальность» и не менять факультеты, а просто начать уже работать. над статьями и над собой. это довольно просто, но мне надо было услышать это извне, равно как и услышать своё прежнее мнение от другого. я больше не считаю философию лучшей из наук, не считаю и искусствознание лишь частью философской системы — ошибка, о которой ещё Вагнер писал в «опере и драме». не синтез искусств, где «малое» растворяется в «большом», а гезамткунстверк построенный на равноправии и равновхождении искусств, тотальное, а не синтетическое. так и с науками. не считать искусство придатком к идеям, а идеи — значениями, опускающиеся на означаемое (искусство). это было бы банально. возможно я получила к этому собственный ключ через левый МОСХ, к которому по-философски просто не подобраться! ни один философ не подошел бы к нему, не смог бы сделать с ним ничего. я не могу представить Гройса, который выбирает между соцреализмом и МОСХом именно левый МОСХ. это нереально. а я выбираю именно это странное замкнутое, плавленное и гуттаперчевое, ломанное и ртутное — в конце концов экзальтированное искусство. я ходила с однокурсницей в НТ, и когда мы проходили мимо зала МОСХа, она сказала: «а мне кажется понятно, что именно ты этим занимаешься!» — я вспомнила, как на первом курсе думала, что это логично, что красивая девочка, которой я откровенно любовалась, пишет курсач про красивый храм. неужели я похожа на левый МОСХ? и неужели это так очевидно? но к нему не подойдёшь со стороны концепта, они концептуальные актёры, а не концептуальные персонажи, они исполняют и в этом суть их бытия. как все в фильмах Литвиновой, в музыке Шнитке... и это — я? допустим, но с такой наглой очевидностью? смотрю на своё отражение: рыжие кудри, беретка, цветная водолазка, одновременно острые, ясные и мягкие черты лица — в принципе хоть сейчас на картину Булгаковой. я не люблю это, но не смотреть не выходит. с другой однокурсницей мы шли по коридору к гардеробу, когда она сказала: до сих пор не могу привыкнуть, что ты на отечественной кафедре! кажется, что там все должны изучать иконы и быть… ну, не такими… ты понимаешь! Д.Г. весной сказал, что я обладаю способностью к формальному анализу, как бы я не хотела скрыть это за инаковостью нарочитой философской манеры. я сходу описала ему статую Дзержинского. до этого мы играли в угадайку по основной экспозиции НТ. тогда был май и мне только исполнилось 19 лет, вчера я ходила на выставку Семирадского. был май и я носила джинсы и футболку с дурацкой надписью под итальянским серым пиджаком — кажется, я ни в чем другом не чувствовала себя более к месту, чем в таком наряде. я будто бы становилась старше и будто бы все метания уже позади: я знаю, что так одеваются не девушки, желающие показаться красивыми, а те, кто уже ничего не хочет никому доказывать. иногда кажется, что времена сходятся и обращённые ко мне фразы обращены и в обратную сторону: я боюсь уточнять, потому что кажется, что лезу не туда и это дела давно минувшего времени. странно переживать прустовские истории в позиции мадленки.

странным образом вышло, что за два дня я погрузилась в универсум, прости господи, цветника. вначале разговор с коллегой как-то ловко дошел до цветника, который до того всплывал в наших дискуссиях в виде отсылки на либертарианский МОСХ. потом подруга скинула мне пост иностранных художников, которые разоблачали в цветнике фашизм. ну и сейчас я прочитала статью Натальи Серковой про отсутствие и трещины-поломки. начну с последнего. на конференции, на которой я недавно выступала, была секция "искусство цитирования". так вот статья Серковой вполне могла бы попасть туда, потому что пересказ "голоса и феномена" при том, что за весь пересказ собственно о феноменологическом аспекте не было сказано ничего внятного, - это сильно. далее мы идем к парадоксальному православию, где почему-то парадокс идет в оппозицию с рациональностью, хотя это как сравнить горячее и мягкое. можно мыслить разумно, холодно и рационально, и при этом владеть искусством парадокса. никакого противоречия тут нет. потом мы приходим к невероятному выводу (к которому я пришла на первом курсе, а Симона Вейль вообще в незапамятные времена) - апофатика важна для понимания современности. да, апофатика парадоксальна, но не алогична и не конфликта с рацио. она ставит под вопрос определенные догмы, но не идет напролом против поступательного движения. редукция - это поступательное движение отсекания. апофатика с необходимостью может проводиться при помощи редукции. столько цитат и столько тумана авторка статьи нагнала ради чего? ради того, чтобы показать, что искусство (какое искусство, опять-таки спрашивается?) сегодня повязано на отсутствии (в пример приводится разве что отпадающая необходимость смотреть на оригинал работы. здесь я просто советую поговорить с любым из моих университетских преподавателей). ну окей, а само искусство где в статье? какое искусство поломано и отсутствует как объект? натура тонет в абстракциях: либо все искусство такое, как описывает авторка, либо никакое искусство таковым не является. это либо онтологический уровень искусства в целом, либо теоретическая абстрактная сова на глобусе искусства. при этом я сама обожаю все эти трещины и сбои: я буквально пишу научную работу о пустоте в музее. но это конкретные музеи и определенная пустота в конкретных временных рамках. статья же Натальи демонстрирует превратно понятую философию искусства: абстрактные рассуждения и цитатность. проблема цветника не в том, что они якобы фашисты (да нет, они конформисты, камон, не делайте им чести идеологизированными ярлыками, это просто карьерный конформизм). проблема цветника в том, что за теоретической ширмой (которая оказывается лоскутным одеялом) кроется то, что под это одеяло не сшито. все оно смотрится неестественно, неорганично и вторично. хотите про православие? лучше тогда уж Горичева и Вейль. хотите про отсутствие? тогда Батай и Хайдеггер. в начале статьи Наталья пишет о том, что мы боимся, что у нас отнимут реальность. вот только проблема в том, что реальность всех нас столкнула с собой в феврале 2022 года. и локально сталкивает до сих пор. это не реальность у нас крадут, это мы от нее скрываемся. и такие статьи, которые в диспутах об искусстве уходят далеко от предмета, именно и являются доказательствами моей фразы. это все бегство от реальности... и реальность ведь догонит!

странное место - корпус Бенуа. я к нему пригляделась по-всякому и он мне скорее нравится. хотя это не так важно для исследования. мне все нравится в рамках исследования: вот скажем, рестраврационные баннеры и декорации к спектаклю "Лав Машинс", которые Ирина Корина делала. сказали написать про абстракцию, а тут - баннеры и декорации от Ирины Кориной. и только так. а где я еще в абстракции пустоту найду? в музее что ли? там пустота где угодно, но не в самих произведениях. но формулы всегда упрощают, а за упрощения я свой нагоняй уже получила. так вот корпус Бенуа, если верить сайту русского музея, как-то соединен со зданием Михайловского дворца. найти я это не нашла, но, впрочем, та же проблема и с сиамскими близнецами корпусов Новой Третьяковки, которых изначально должно было быть два, а в итоге просто западное крыло и главных вход. единица и двойка, двойка и единица. странно оно все рифмуется и будто бы нарочно для меня, что настораживает. и настораживает мое желание уйти от искусства в реставрационные баннеры. хотя мне нравится, например, Серов. да много чего мне нравится, только речь постоянно уходит не в ту степь. надо найти документы всякие по строительству музеев и не вставая изучать их несколько дней - вот тогда будет мне хорошая классическая искусствоведческая школа. а пока: театральные декорации в виде видов Икеи и реставрационные баннеры. ничего серьезного. хотя если вспомнить традицию тромплёй, выйдет стояще. ага, тромплей без жизнеподобия равно... опять формула, опять упрощение, опять схема. да что ж такое. и еще вспоминается всякое: "...а под новой третьяковкой подземное озеро есть". а что под корпусом бенуа?

думаю о том, что неожиданно для себя назвала «советский рыцарский роман», или вместо «советский» можно «пионерский». это о Владиславе Крапивина и моей любимой книге детства «Дети синего фламинго». она начинается со слов: «надо мной опять кружит тень…» — дальше, конечно, опровержение худших подозрений и оказывается, что тень — это хороший знак. птица нашла мальчика, это его птица, синий фламинго, волшебное существо, длинное и ломкое, спасённое этим самым мальчиком. там было о прекрасной стране, захваченной диктатором. там было о том, как страшно быть рыцарем и о том, что умереть можно по-настоящему. меня это в детстве завораживало: и птица, и болота, и кружащая тень, и история становления диктатора, и жесткое столкновение игры в рыцаря и реальности. долгое время я думала, что я не романтическая натура, не герой, не страстная и не смелая. но в рыцарских романах через эту пионерскую призму небывалого детства было что-то явно мое. чудное слово «бравурный» здесь в принципе к месту. словом «бравурный» на питерской практике назвал мой преподаватель бюст Меньшикова. ещё мне нравится слово «благородство», наверное, лучшее, что я могу сказать про человека — это то, что он благородный. в этой книжке Крапивина чудища, благородства и диктаторы прерываются в повествовании смотрящими в пустоту родителями, у которых пропал сын. в этой книжке пропавшего мальчика звали «Юлька», а правителя волшебной страны «Тахомир Тихо» — тоже странное и смешное совпадение. Крапивин умеет писать… жутковато что ли? мне кажется его недооценивают, если бы я была литературоведом, я бы написала что-нибудь про него и подобные ему советские рецепции старого. я слишком зациклилась, думая, что крайне свободна в мыслях. надо выходить из дискурсивно обжитого пространства современности. наука учит смирению, но вообще-то это не так уж и страшно: всего-то начинать с нуля! не совсем с нуля: фактически Крапивин мне ничего не даёт, но настроение (мелодию) передаёт, плавно, через детский двадцатый век, я иду вглубь. раздвигая руками занавесы и ветки, мишуру и запасники, куда-то туда, не знаю куда, и это неведение странным образом бодрит.

снился сон, будто бы я в старой постройке, которая напоминает одновременно Катальную горку в Ораниенбауме, Гатчину и что-то ещё иду по парадной лестнице, которая в какой-то момент превращается в башенную винтовую, а я на каблуках и в вечернем платье. я шатаюсь и цепляюсь за стены, пытаюсь идти быстрее, но все приглашено и фонит: что звуки, что цвета. внутри сна я убеждена, что я в Царицыно. кадр меняется и я стою посреди дворцовых интерьеров и беседую с кем-то, говоря про «ловец пустоты Чуйкова», при этом оговариваюсь и вместо этого произношу «ловец пустоты Чухров». оговариваюсь и не исправляюсь. я не могу понять, кто мой собеседник и есть ли вокруг другие люди, я помню только что меня притягивал пол, я хотела прямо посреди разговора опуститься на деревянный изящный пол и уснуть под ногами своего собеседника или всех тех кто мог нас окружать. абсолютно пьяное ощущение, хотя во сне не было никакого алкоголя. стойкое ощущение желания прикоснуться рукой к полу и распластаться, чтобы все приняли это как должное. автоматическое говорение заменяет автоматическое письмо. просыпаюсь в вагоне метро, прямо как в фильме «Северный ветер», выхожу из вагона на станции «Выставочная». может во сне был какой-то странный вернисаж во дворце, может вариация моего будущего, может просто разговоры о музеях 18го века меня так завлекли и испугали одновременно.

В средневековом сознании бог есть все сущее, творец Абсолютного Бытия, которому в разной степени присуща материя. все, что есть (природа), присуще богу. но природа не терпит (боится) пустоты — так в «Сумме теологии». следовательно, единственным внешним по отношению к богу может быть пустота. дистанцию хранит пустота. трансцендентная пустота — это пустота средневековая. имманентная пустота — это пустота XX века, пустота сидит внутри Ацефала и вырывается наружу обезглавливанием, она не даёт его телу отяжелеть и распасться. пустота понятая исихастски (рассеянная внутри предметов, очень и очень грубо говоря, пантеистическая в традиции истории философии) — это пустототность. пустота трансцендентная и создающая разрыв — это собственно пустота. долго ж до меня доходило, как это связно сформулировать… соответственно характеристика Пустоты: хранит дистанцию; характеристика пустотности: обеспечивает неслиянность и нераздельность элементов внутри целого. и вот собственно мы подходим к тому, что я пишу уже два месяца, эскиз к системе современного искусства. конструктивизм и метафизический салон. конструктивизм дистантен в смысле дистанции между собственными элементами, они холодны и можно разобрать каждый хотя бы мысленно. собрать-разобрать, провести эксперимент. это концептуализм. ему противостоит (???) метафизический салон, где элементы внутри работы и внутри собственно салона связаны чем-то, что обеспечивает их нераздельность, но при этом не является отдельным и вычленимым элементом. это «романтический». романтический концептуализм содержит в себе оба начала, но живучим оказывается именно начало и конец — метафизический салон. см. Комар и Кабаков, Рубинштейн и Пригов, их позднее творчество. почему я это пишу? потому что у меня действительно есть перекос в сторону образности, надо привести все в систему, четкую и отлаженную, выглаженную, чтобы потом опровергать было не скучно. короткий тезисный текст позволяет все это свести к череде мыслей, практически без примеров, без описаний, без вступлений и завершений. эрзац текста, ценный эрзац. свою систему я ставлю в противовес таким оппозициям как: официальное/неофициальное, мейнстрим/андеграунд. в сущности, вся моя искусствоведческая работа — это игра в горячо-холодно. холодное или горячее искусство, попробуй обоснуй, на это «попробуй обоснуй» и уходит большое количество знаков, символов, страниц. меня отучали писать в научных работах «я». проблема в том, что «я» никогда не постулировала инаковость через «я», не постулировала субъективность опыта. он все равно растворяется в воздухе. в горячем или холодном воздухе, который чувствуешь, когда дышишь носом, переносицей чувствуешь холодно-горячо. какая там субъективность и инаковость автора по отношению к читателю? ну допустим я — это я, я лежу в кровати и пишу это, у меня болит правое плечо и бессонница. вот исходная позиция. изучая ее, я в какой-то момент дойду до вопроса о погоде в Венеции и скорости заплесневения картин в запасниках. так какая разница, в таком случае, насколько исходная позиция «я» отлична от исходной позиции «не-я», предполагаемого читателя моего магнум опус? только во времени, дистанция времени — тоже хороший вопрос. со временем у меня всегда были проблемы, к пространству претензий не имею!

мы с Майей шли по Музеону и обсуждали Ильенкова, они с женой оба прошли войну. я услышала шипение и искрение сзади, потом повернулась к Майе и услышала страшный грохот за спиной. вначале я застыла, а потом резко дернулась в попытке лечь на землю и закрыть голову руками — я знала, что при худшем варианте это не поможет. запахло серой или чем-то таким. грохот шипел, взметнулся искрами в небо. прошло около тридцати секунд, прежде чем мы поняли, что это салют в честь присоединения новых территорий. я исступленно засмеялась и почти крикнула «ПОЗДРАВЛЯЮ, ХА, ПОЗДРАВЛЮ!» — сердце бешено стучало от злости и прорывающегося сарказма, жалости и ненависти к собственной трусости. мне было грязно и страшно. дым заволок набережную и наплыл на Новую Третьяковку. я обернулась и сделала фото. искры долетали почти до музея. в травертине отражались всполохи. гремело и орало, хотелось сглотнуть, но в горле застрял стук, пальцы тряслись. Майя говорила потом, что подумала, как глупо так умереть. как глупо мы испугались салюта. стыдно и глупо. на выходе из Музеоне две девушки смотрели на салют абсолютно спокойно. мы прошли мимо них на мандраже. все проблемы отпали, как хорошо просто жить и работать. в один момент жизнь не пронеслась перед глазами, но обновилась. самое страшное — апатия. апатию чует смерть, потому что в апатии человека просто застать врасплох конечностью. надо себя держать: в конце концов мы живем и работаем. я ненавижу салюты. я боюсь даже репетиций

около года назад я стала обращать внимание на реставрационные баннеры (мне сказали, что эти штуки называются именно так). такое ощущение, что я бегаю от искусства: то есть занимаюсь всем, что непосредственно рядом с искусством, что определяет искусство, но не является им. своей преподавательнице я как-то сказала сгоряча: вы занимаетесь искусством так, будто бы оно не находится сейчас в музее! - эта фраза полностью отражает мою позицию по отношению к искусству. нельзя не иметь в виду музей, нельзя не иметь в виду архивы. в университете говорят, что я грешу тем, что в моих работах все искусство плавает в вакууме. это не так, вообще-то это скорее подход социологический заставляет искусство зависнуть на грани фантазии: одна неточность проникает внутрь пузыря реконструкции, скажем, возрождения, скажем, кватрочченто, и вся конструкция рушится, этот пузырь лопается. вместе с работой. мой подход, предполагающий расположение картины эпохи кватрочченто или в запаснике, или в выставочном зале не подвергает искусство (и меня) лишнему стрессу. но доверяют ли конструкции, основанной на музее? во что проще поверить, в реконструкцию или в реэкспозицию? это хороший вопрос: я в свое время абсолютно поверила музею, вернее его экспозицию взяла за последнюю инстанцию - так у всех? мне говорили: вы так не изучаете картину. я изучаю письменный стол, чтобы потом дойти до тайн мироздания и вернуться к картине. ну или не стол (это штамп!), а музей. вот да, я изучаю музей, выхожу на мироустройство и - вуаля - приближаюсь к картине в категориях универсального, а не историзирующего. вместо возрождения мы изучаем реставрационные баннеры и вряд ли продвинемся дальше. может это пессиместичный взгляд, а может, единственно возможный. вот она - абстракция. господи, как же я долго ходила вокруг да около. реставрационные баннеры - это мой выход на пустоту и абстракцию одновременно, вот ты мой хороший симулякр, вот ты моя любимая московская абстракция. в поисках абстрактного я обошла мысленно все музеи, в которых была, а она прямо на улицах. о таком и написать не стыдно! абстракция как копия еще/уже небывалого, скрывающая пустоту - реставрационный баннер!

сокрытие пустоты

летом того года я стояла у чучел в дарвиновском музее и ела черешню. это был монтаж выставки "музей искусственной истории" и оспаривать постгуманистские доктрины было весело. я заскочила на монтаж выставки потому что хотела написать статью о ней. сегодня мы ходили в дарвиновский музей искать военкоматы и не нашли их: оказалось, что они работают с понедельника (который не начался в субботу). в понедельник я пойду туда, одна на этот раз. я иду туда, потому что буду писать статью. преданность музее - преданные музеем. архивы, данные о людях, практически жизни людей были вынесены из недр на поверхность. в россии за последний год все выходит из недр на поверхность. иссушение архивов, опустошение данных, отождествление описи и экземпляра. запасники - это и картины, и люди, находящиеся в запасе. пишут из университета: выберите, в какие запасники Пушкинского музея вы пойдёте в качестве семинара: французские или итальянские? "отнесись к ближнему как к картине", но каждый мертвый живее слабо написанной картины. в дарвиновском музее на стенах висят слабо написанные картины. я тороплюсь, я этого не видела, оно еще не, но только готовится, а я уже будто бы знаю, что это, припоминание работает на опережение, где я это видела? рискнут ли поставить их в гтг? бекаминг иммортал, бекаминг мортал. и все архив, все бумажки, базы данных, запасники. из запаса. в экмпозицию. на диспозицию. авангардная музеология. передовые выставочные проекты.

«повестки шлют веерами» — такую фразу я вычитала сегодня в одном из материалов, посвящённых мобилизации. синхроничность: мое самое яркое воспоминание за 24-е февраля — это раскинутые по столу веером графические рисунки старых мастеров, иллюстрации к Данте (мой научный руководитель готовил тогда выставку и мы встретились на семинаре). именно раскинутые веером в нервическом жесте единицы искусства запомнились отчётливо. черно-белые, тонкие, ирреальные. сегодня я выступала на презентации книги про космизм. февральские ощущения захлёстывают со вчера: о готовящейся мобилизации я узнала на паре искусства барокко (рококо о пустоте барокко о наполненности, оно переливается как конструктивизм и метафизический салон). сегодня вечером я раскидывала в нервическом жесте веером собственные смысловые конструкции, они разлетались. мои коллеги говорили то векторно, то поползновениями. все твердили о том, что пока мы не начнём воскрешать (хотя бы пока мысль о воскрешении не станет морально естественной и необходимой), мы будем убивать. нет смерти нет смерти нет смерти нет войне нет убийствам нет пыткам нет смерти последний враг будет побеждён. кажется, за что-то мы уцепились, за наше не одиночество. и всех говорящих я приняла за родных. веер графики не дал сойти с ума в первый день. веер слов не даёт сойти с ума сейчас. повестки рассылают веерами. я безответственно выпила перед презентацией. хотя обещала никогда не пить от нервов или горя. в 19 веке был язык веера. язык рассыпается веером.