синхроничности

корпус Бенуа — это Новая Третьяковка во сне. то есть я понимаю, что будто бы брожу по одному и тому же месту, что это «идея фикс», невозможность покинуть одно здание, но это не совсем то. я думаю, что Борхес, описывая город бессмертных, тоже держал в голове что-то своё. есть здания, в которые мы возвращаемся, но я не об этом. а я о том, что залы корпуса Бенуа перемешаны, они в круговороте, а не в кольце, все залы будто бы ущиплены за фактуру и размешаны круговым движением руки, размазаны и всклокочены как масло на работах Назаренко. если бы основную экспозицию НТ, ровную, логичную (почти) так ущипнули и размазали. и так у меня со всем Питером, город, в котором я не могу. философы-ровесники оттуда говорят про репрессивное гегельянство, поэты живут /прото/богемную жизнь, и я им на самом деле завидую. какие молодые, красивые, яркие. завидую возможности жить эту жизнь красиво, как художник, а не как аналитик. я, конечно же, знаю, что художники бывают разные и мои друзья, коллеги и вообще любимые художники не такие, как архетип художника, которому подражают в описанных выше случаях. я пыталась, честно говоря, жить красиво, но даже в этом размешанном фактурном сне меня продирает первоисточник. любой город бессмертных редуцируется до здания. я должна выйти из своего здания, поэтому я работаю над чертежами этого здания. иногда не хочется выходить, потому что если не знать, что другие люди живут и исполняют жизнь, а ты бытийствуешь размышления, то оно и ничего страшного. оно и так ничего страшного. вот опять я пишу и мою речь что-то из-под земли вырывающееся заставляет спотыкаться. вот я хочу чтобы мой читатель спотыкался тоже, а потом уносился моим речением. как-то Н. сказала, что я пишу как художественная писательница, это был ее комментарий на фрагмент статьи про Дзержинского и красные звезды Кремля (сейчас я бы это сопоставила с работами Волигамси). я бы хотела быть поэтессой. путешествовать по мирам, выдумывать, исполнять красивую жизнь. но я не выхожу из здания и даже если выйду, я наткнусь на город бессмертных и это будет не Санкт-Петербург.

О чем думает моя голова: Стану ли я логиком искусствоведом прежде, чем человеком бормотание философии наигрывание секунд на клавишах пока не надоест дерматилломания в системе Батая статья про экспозицию МОСХа как подобрать то самое слово, номинализм, чтобы он был тонким и точным как не ошибиться в сущностной редукции чем больше думаю, тем больше понимаю, что я по дефолту в сущностной редукции выставка, реконструирующая обычный европейский отель четырёх звёзд с интерьерными (но со сдвигом!) картинами, подрывающими интерьер шлягеры по Шнитке фигура Учителя и то, что в фамилиях двух моих учителей чередуются «ч» и «х» у меня не выходит разучить на фортепиано Шнитке зато неплохо идёт Гершвин «Время, вперёд!» играется нечестно, в четыре руки поездка за город к художнице за материалами для статьи поход на выставку с научным руководителем лишь бы не совпало по дням со-в-пасть в пасть вещи инсталляции Пригова лучше на бумаге Стратановский и Видокле работают с космизмом по одной схеме

романтический концептуализм был каким-то априорным, очевидным интересом. я с него начинала, я и пошла в искусствоведение из-за одноимённой статьи. потому что слишком навязчивой была мысль: «я могу также», это понятное искусство, прозрачное, успокаивающее тем, что понятно, присмиряющее бдительность. а потом думаешь о Шифферсе и все уже мутнеет, как запотевшее стекло, бинарные оппозиции растворяются, яркость первой привязанности притупляется. и я начала ставить главенство концептуализма в становлении художественной сцены сегодняшнего дня под сомнение: все мы вышли из концептуализма? но нет, есть же ещё, есть то, что мы называем «левым МОСХом», но чему нужно ещё какое-то другое название, уже не организационное, а стилистическое, искусствоведческое. в этом «МОСХе» есть тошнота, салонная сюрреальность, чужающаяся детских книжек и игр с номенклатурными инструкциями. там мигреневый колорит, тут — скрябание карандашом по шершавой бумаге. там перетекающая наполненность, тут — набившая оскомину пустота…

Может твоя проблема с феминисткой философией заключается в том, что она не кажется тебе универсальной, хотя вроде как на универсальность претендует, тк указывает на то, что человек западной философии это абстрактный белый мужчина, но при этом сама конструирует себе женщину, с которой тебе не получается себя соотнести? - так написала мне Майя. и в принципе Майя права, но я бы сама ответила так. Моя проблема с феминистской философией в том, что она пытается убедить меня, что та самая западная философия не про меня и не для меня, что она мне онтологически недоступна потому что я женщина, а вот феминистская философия - это то, что мне подходит. но я же вижу, что это не так, что та самая якобы враждебная философия гегеля, батая и хайдеггера "обо мне", я _знаю_ о чем она, я это переживала, я бы, даже не читая их, воспроизвела эти тезисы, так как я видела это. философию нельзя понять, если ты до прочтения не испытывал то, о чем пишут. философия для меня - это всегда о припоминании. так ильенков понимал спинозу, будучи еретиком-спинозианцем. но я не понимаю феминистскую философию, у меня не было этого опыта. почему же я понимаю например музыку вагнера? потому что было нечто. я понимаю написанное о пустоте. вообще забавно, насколько все те, кого интересовала и интересует пустота, находятся в странном положении с точки зрения пресловутой телесности, с точки зрения социальных человеческих отношений и даже будто бы по-другому держатся в пространстве. такие люди создают впечатление со сдвигом. и, думаю. я тоже вполне произвожу такое впечатление, отдаю себе в этом отчет. феминистская философия будто бы вверяет мне опыт, которого у меня не было и отнимает опыт, который был. это газлайтинг: мне не верят, а убеждают в обратном. при этом я не противница феминизма, а очень за. просто я не могу выбрать его модусом своих исследований. я не чувствую себя женщиной (я не знаю, что это), но родись мужчиной, я не чувствовала бы себя и мужчиной (и я не знаю, что это). поэтому наверное многие феминистские исследовательницы запишут меня в мизогинки, которые делают все, чтобы понравиться мужской академии. но проблема в том, что академия не мужская, не женская, она не хорошая и не плохая. она есть. и вот и все.

у «птичьего концерта» снейдерса есть отличная трактовка-интерпретация: потерянный рай в невозможности спеть канон, корежные попытки, ломаные изгибы, никакого чувства гармонии. но я не могу отделаться от эмоционального ощущения от композиции, продиктованного самочувствием: сова-сыч с дирижерской палочкой на пюпитре в окружении «красивых, большой, но абсолютно не музыкальных…» птиц вроде лебедя, орла, попугая, цапли (или эти аист?). большие и яркие заглушают голосистых и маленьких. но сова даже не голосистая. у неё просто дирижёрская палочка. помимо заботы о нестабильной бытии в потерянном раю снейдерс будто бы намекает на неустойчивость дирижёра. далее моя трактовка: дирижёр — критик, птицы — художники. большие, заметные птицы — суть птицы. сова не птица, сова — символ. сова уленшпигель, сова Минервы, сова-манок охотника, сова советчик. сова аллегорична, сов помещают на печатки и гербы, но не любуются ими, не принимают за птиц как таковых. птичность совы всегда вторична. критик в арт-мире — фигура дирижёра (я помню, как Антон Видокле говорил про космизм словами Гройса, причём так естественно, не ссылаясь прямо, но повторяя те же слова). критик обладает властью и при этом часто претендует на ещё большую власть: на систему. встроить всех в свою систему, где каждый художник должен вступить в то самое время, продолжив традицию предыдущего (канон). нотная запись — система, канон — утверждение мелодии, энтелехии этой системы. критик мал по сравнению с тем, за что он берётся. его называют слепым, портящим «искусство ради искусства», знатоком, которому и свет не поможет. критик становится частым героем памфлетов и карикатур, критика даже сейчас многие могут назвать зазнайкой, пытающимся влезть куда не стоит, обуять необузданное, создать систему. Дирижёр даёт вступления, предслышит. критик должен предчувствовать поворот (истинно модное — преждевременно). гармонии нет, система рушится, где-то изъян, что-то не то, оно спотыкается, кто-то хрипит, и, кажется, сами художники мешают думать своей деятельностью. остановись мгновение. вступай же впредь по взмаху моей палочки! предгрозовое московское небо. гроза сбила дерево в парке. музыка сфер скрежещет колёсами метро. Майя на первом курсе сравнила меня с совой-сычиком. я мечтала о том, что вырасту в прекрасную лебедь. мой научный руководитель написал отличную статью о снейдерсе. я впервые увидела не оригинал, а копию в Академии Художеств. там парки, золотые клетки, подмостки, театральное исполнение. Гроотовские — исполняют. Снейдеровские — бытийствуют. потерянный рай — это невозможность создать систему, как создал Гегель. философия бормочет постоянно, разными голосами, но вступает непоследовательно. гармонии не выходит. и как только ты начинаешь говорить, на тебя слетаются красивые большие птицы, в жажде попасться на приманку системы, чтобы потом ее же и сломать. дай мне минуту, мгновение, это цезура, маленькая пауза бездыханная.

«Красные туфли последней оставшейся на сцене перформерки выполняют роль перкуссии, а потом, повинуясь диминуэндо, улетучиваются. Дирижера нет, поэтому сняли последний так немного неловко, но это окей, в секулярном мире никто не слушает дирижера. Если смиряться с тем, что мир можно выразить в Книге Бытия, то, наверное, это не просто книга, это Кондакарь» — моя рецензия на перформансы в рамках выставки выпускников «Гаража» в Граунд Солянке. http://aroundart.org/2022/07/03/progulka-na-solyanke/

в запасниках Эрмитажа в первом зале стоят витрины, выставка пустоты, стада алтарей, на которых не произошло жертвоприношения, стекла затормаживают взгляд, стремящийся к другим стёклам. стекла сквозь стекла, взгляд стек по стеклу, глухое стекло не пропускает громких звуков, и все стихло. куски пустоты заперты в витринах, но сами витрины насквозь пронизаны пустотой, как дома в Чернобыле — радиацией, как мир — Фаворским светом. на этаже выше — витражи. они деформируют свет, делают его звонче, они как противоядие от полуденного душного ужаса. а тут — пустота. где так вольно дышит человек!

мне сказали, что если кому-то и придётся в будущем курировать павильон России на венецианской биеннале, так это мне. я удивилась, я не куратор, я критик, теоретик, искусствовед, но не куратор. но потом пояснение: «тебе бы курировать его со своими художниками из СХР, которые на последнем этаже западного крыла новой Третьяковки, это будет мощный павильон» — да, современное искусство вне субкультуры, а Союз Художников России со всеми квази-идеологическими существующими на ландшафте das Bild, с практически невозможной временной переодикой и атрибуцией, левый МОСХ, нынешние товарищи — это Россия. не агрегатное искусство, не цветники, не протестный акционизм, а это. если мы вышли не из концептуализма (а я пришла к этому выводу), а из левого МОСХА, фактически более современного, то такой макет павильона имеет смысл не только jetztzeit, но и исторический, это переворачивает мейнстрим изучения совриска в России и Москве. куратор павильона России делает ставку: так очевидно Гройс взял Кабакова, а Мизиано — Кулика, Гутова и Осмоловского. я иду кардинально другим путём: я возьму любимого художника только на сценографию выставки, на архитектуру, но не как участника прямого и непосредственного. моя ставка не ставка, но и не издевательство: я показываю не представителей России, а Россию. я не буду говорить с авторами этих работ. я даже уберу экспликации с фамилиями, годом создания, названием, я заплачу им, чтобы работы перешли в мое прямое пользование. никаких художников, никаких картин — только пустота и Россия. ни одна страна на Венецианской Биеннале не смогла бы такого себе позволить. да и Россия не позволит, пока меня любовно не скоррумпируют в кураторы павильона!

запись лекции/подкаст о космизме в галерее НИИ СРЕДА, микрофона не было, но зато эффект присутствия соблюдён

Завтра в галерее NII SREDA (Улица Дебреневская 7, строение 4) в 16.00 читаю лекцию в рамках параллельной программы выставки «Лес по мне не плачет…» (куратор Майя Мамедова, художница Юлия Голдман), читать буду «Автотрофия и самоедство: зелёный сдвиг в современном искусстве». Анонс: Забота о бытии, а вернее об окружающей среде, уже долгое время является ведущей темой для тех, кто интересуется современной культурой и искусством. Но возможно ли будущее в плоскости (не)человеческих акторов? Арт-критик Юлия Тихомирова расскажет о космистском идеале всеобщей автотрофии и сопоставит его с современной тенденцией на эко-активизм в искусстве.

И это снилось мне, и это снится мне, И это мне ещё когда-нибудь приснится, И повторится всё, и всё довоплотится, И вам приснится всё, что видел я во сне. Там, в стороне от нас, от мира в стороне Волна идёт вослед волне о берег биться, А на волне звезда, и человек, и птица, И явь, и сны, и смерть — волна вослед волне. Не надо мне числа: я был, и есмь, и буду, Жизнь — чудо из чудес, и на колени чуду Один, как сирота, я сам себя кладу, Один, среди зеркал — в ограде отражений Морей и городов, лучащихся в чаду. И мать в слезах берёт ребёнка на колени. это одно из моихлюбимых стихотворений, Арсений Тарковский написал его. почему любимое? я не знаю, что конкретно в нем невероятно, может, фраза, которую я могу примерить «и на колени чуду один, как сирота, я сам себя кладу» — это не об одиночестве и неприкаянности, это об отсутствии необходимости кого-то ещё в данных конкретный момент, а я не все чудеса готова с кем-то делить. не в жадности речь, просто я не уверена, что определённое чудо может полюбить кого-то ещё, что может это вообще быть разделено в принципе. вот философия: я пишу о пустоте и периодически мне делают комплимент, в полной уверенности, что понимают меня в моей любви к пустоте. а потом я слышу о душевной неприкаянности, одиночестве, неразделенной любви, депрессии и прочем, что мне чуждо да и попросту скучно. и комплимент оборачивается насмешкой, мне хочется то ли нагрубить, то ли расплакаться, но я не плачу и дотошно вежлива, поэтому обычно проясняю, что это не то. кто-то дотрагивается до чуда и оно кусает его, сжирает по кусочкам, а я удовлетворенно смотрю без энтузиазма помочь, сидя на коленях в позе донатора с благочестивых диптихов или алтарных створок. это противоречиво: я пишу в очевидном понимании что написанное прочтут, более того, мне нравится осознание чтения меня, но я также быстро раздражаюсь от малейшего непонимания. а там волна вослед волне! а там звезда и человек и птица! а вы… я помню чёрное небо над морем в Греции, когда мы с мамой ходили на ночное плавание, одни на километры вокруг. море было тихое и мирное, ни одной звезды на небе, да и я не особо думала, что мы люди. но в этом отсутствии читалось утверждение, что в обратной стороне мире: на волне звезда, человек, птица! во мне рождались мысли, которые, наверняка, чьи-то довоплощения, вздохи субъективности тонут в этих волнах. моя мама будто бы всегда понимала, что я предпочту коленям ее колени чуда. и никогда на это не обижается, она ставит на колени ноутбук и пишет литературу к статье, высчитывает индекс Хирш. все не так. и, тем не менее, дотошно верно.