синхроничности

больше всего мне хотелось бы поговорить с батаем по поводу дерматилломании, да, вот такие вот у меня чаяния. я имею в виду, что он, рассуждая о самоповреждениях, приводит примеры актов разовых и мощных: отрезание/отрывание конечностей - фонтаны крови, извержения, подобные солнечным лучам, нарушение гомогенности, целостности, чтобы придти к неразделимости жертвы, жертвования и божества. это да, допустим, но что насчёт актов нервозного самоповреждения, когда телесные жидкости не бьют фонтаном, но скапливаются на коже, когда экстаз нарушения целостности не столь мощный, но присутствует. что это? мелочность в невозможности жертвы великой? или насилие вдвойне ибо медленное и постоянное постепенно вводит в состояние нормы жертвенность, нарушенную целостность (не беру в расчёт то, что вообще-то предметы не очерчены в пространстве, границ как таковых нет, мы сейчас в универсуме батая, возьмём границы как нечто символическое, как бы условно неприятно это не звучало).

я еще не доехала до климовска, как захотелось уехать обратно. тоска по ночным прогулкам от третьяковки до кропоткинской по патриаршему мосту, когда жара сходит и ноги уже болят от дневного напряжения, но голова свободна. в электричке не было желания даже читать, хотя если бы у меня была аудиокнига шатуны мамлеева, я бы послушала. мне нравится приходить в галереи более-менее классического образца (вроде той же третьяковки) почти к самому закрытию и ощущать себя шатуном, проснувшимся посреди зимы медведем (зимняя воробьиная песня курехина). представляя себя шатуном, мне проще разделить себя и пространство, говоря: "я - медведь шатун и я гуляю по третьяковской галерее" я отчетливо вижу медведя в галерее и становлюсь-медведем, тогда как говоря: "я гуляю по третьяковской галерее" я не могу представить себя отдельно от пространства, я будто бы растворена в нем. то есть только метафора может помочь очертить границы? это открытие должно принести аффект, но нет аффекта, как не было его, когда я смотрела на любимые картины без очков (я знаю, что должна трепетать, я могу симулировать трепет, но я четко осознаю, что его нет и это вводит в странное блаженство открытия).

расщеплённый субъект для меня и в моих работах - это, что важно, не рассеянный субъект, не растворённый во всем сущем через уничтожение себя, но вроде как способный условно «собираться» (подобно похожему под влиянием минимализма у розалинд краусс), но пребывающий в сомнениях по поводу целостности, компрометирующий тем самым эту целостность. пустота может дать приобщиться к тотальности, но вот тут необходимо растворение через уничтожение/жертву (батай), пустота иного рода расщепляет ещё сильнее. это родилось из образа «юрты» из qr-кодов в парке зарядье. здание, которое состоит из заполнения знаками, там нет ничего, кроме этих кодов, стены-код, крыша-код, окно наверху как в пантеоне - пустота. в такой постройке действительно _расщепление_ и действительно растворение. это политическая постройка, собянинская архитектура, но это также и поэтика, это политика и поэтика москвы.

«у нас же ничего не было: мало денег, мало наркотиков, не так уж много секса - но мы порочны, а у вас всего достаточно, при желании, у вас есть всё - но вы непорочны. как так получилось?» - мы стояли в небольшом отдалении от основного скопления людей и обсуждали аффект от отсутствия аффекта, не темнело очень долго, кажется, тогда мне в голову пришла аналогия с фотографиями чучел в экстазе, работы а.казанцева, если я верно тогда записала. тела без органов (буквально, максимально буквально, это же чучела), эйфорически запрокинутые головы, движения без движения. — наша жизнь была сплошной аффект, аффект и желания, желание запада. а в вас нет? — нет. — запада или желания в принципе. — иногда мне кажется, что в принципе, но я могу испытывать прямой аффект от переживания пустоты, аффект от отсутствия аффекта и не только. не знаю точно, сколько мы говорили, но в себя я пришла абсолютно счастливая, с внутренней уверенностью, что знаю, как начать статью. я почувствовала радикальное не-одиночество, подкреплённое временной телесной общностью гостей на заднем дворе дарвиновского музея. таксидермия субъектности.

у хайдеггера в «вещи» проблема физического рассмотрения пустоты заключается в том, что наука якобы не оставляет пустоте места: предлагает сменить одно наполнение на другое. хайдеггер тут не отрицает, но нападает на это рассмотрение с той точки зрения, что «вещь в качестве вещи оказывается ничем». и это при том, что у самого хайдеггера мелькает то и дело задел на рассмотрение в действии: места формируют области в «пространстве и произведении» - например. «уничтожение вещи как таковой», сравнение с атомной бомбой, насильственные метафоры - безусловно производит впечатление. но все это кажется несколько напускным, если учесть, что пустота - не всегда есть отсутствие всего, пустота может быть как раз циркуляцией «видимо пустого», попеременным становлением не-пустотой, сомнением в пустотности. вещь как таковая, заслуживает ли она столь ревностной защиты? что вообще вещь, ежели она не очерчена никакими границами по контуру? у хайдеггера пустота все ещё предстоит перед субъектом или неким образом прикреплена к вещи (её пустота, собственная пустота/существо вещи), но где, опять-таки, та грань, что отделяет субъект от пред-стоящей пустоты? гуляя по выставочному залу как я отделю область пустоты от области произведений/себя? даже если и смогу, будет ли эта граница действительно достаточно долгое время для фиксации? отношение не могут рассматриваться только как пред-стоящие (herstand) или только как собственность вещи. разрешение этой хрупкой конструкции видится мне в рассматривании отношений взаимопроникающих, циркулирующих, становящихся-пустотой и не-пустотой. пустота не может быть фиксированным понятием или фиксированным предметом, это как раз-таки и противоречит пустотности пустоты.

приехала в климовск. но не об этом, а о том, что я перепутала царицынские платформы и пришла не на первую, а на третью, поэтому пропустила электричку и осталась ждать еще на полчаса на платформе. села на скамейку, скрестив ноги, достала "пражскую ночь" почитать. я сидела и перефирийным зрением видела свое отражение в проносящейся комфортабельной электричке до подольска: белая майка, длинные почти костюмные брюки, отросшие и волосы. было жарко и предложения я перечитывала по два раза, чтобы вникнуть. позади - автомобильная дорога и рынок 90-х, впереди - рельсы-рельсы шпалы-шпалы. пустынная платформа, зелень и ссушенная трава. у пепперштейна читаю про антипалачей, предложения утекают. от жары волосы вьются и кажутся надоедливыми. мне на удивление хорошо от отсутствия назойливых мыслей, все уходит в невозможность движения. я придумала лучшие стихи там, на третьей платформе царицыно. приехав домой я легла спасть, а проснувшись, от стихов осталось только убеждение, что они были лучшими.

памятка, которая всегда приходится: если сущее (Seiendes) – это предметно-чувственный мир, то бытие (Sein) – это условие возможности сущего, предельная смысловая возможность всякого вопрошания. Особое место в ряду сущего занимает Dasein. Последнее есть такое сущее, в котором «дело идет о самом бытии», оно есть место, в котором может быть поставлен вопрос о смысле бытия. Поэтому Dasein характеризуется в «Бытии и времени» как «онтически самое близкое», но «онтологически самое далекое».

пустотный палимпсест - вот! вот ёмкое обозначение громоздкой метафоры, которую я использовала в курсовой работе: поверх одного (де)монтажа со своей «аурой» накладывается следующий и так до бесконечности - это как написать карандашом поверх стертой карандашной надписи, а потом стереть и это, чтобы по-новой. палимпсест - просвечивание, это отметил мартынов про проект дау: курентзис пишет себя поверх ландау и ландау просвечивает сквозь курентзиса (то же и с отношениями советское - постсоветское, например). только то, о чем я пишу, вообще парадоксально до предела, даже до смешного: просвечивает стертое, пишу-стираю поверх стертого. и это все ещё палимпсест (а о нем пел псой короленко, вы знаете)

жара способствует вольности скрытого косоглазия, она потакает (вначале написала со второй "о" - от слова "поток") ему, расщепляя атмосферу на кружочки и палочки, будто бы рассматриваешь все под микроскопом. отчетливо понимаю, что все действительно движется, ничего не застыло, а очерченные предметы кажутся совсем выдумкой не требующей опровержения. через несколько дней впервые за месяцы сяду в электричку до платф. весенняя. думаю о том, что надо бы наметить эссе по фон триеру и архитектуре (пещера в меланхолии, дом джека, эдем в антихристе) и/или тарковскому и архитектуре. чертить арх. планы кажется безнадежной затеей, т.к. ничто не очерчено, но мне это необходимо. "ты не чертежник, ты чертила!". тополиный пух в ночном небе неотличим от снопов звезд. одно и то же. тополя остались в книжках крапивина. "ты в минувшем веке родился и растешь весь двадцатый наш век и с грядщим веком сроднишься коль не срубит тебя человек" /читать под переливы простеньких гамм фортепиано/

1. можно сходить в Новую Третьяковку; 2. можно заняться прочувствованием ритмики возникновения пустоты в залах и потратить на это почти всё время; 3. можно заняться установлением причинно-следственных связей и забыть о Феномене; 4. можно заняться посредничеством между пустым и не пустым и не знать, какой результат следует считать существенным; 5. можно заняться классификацией залов с точки зрения степени их пустотности; 6. можно заняться классификацией картин с точки зрения их отражаемости в мутном потолке; 7. можно заняться классификацией подписей к экспонатам с точки зрения их контекстуальной значимости; 8. можно заняться классификацией посетителей с точки зрения их контекстуальной мотивированности; 9. можно устранить любые сомнения, найдя лишь мощный ритмообразующий фактор существования – см. пункт 2; 10. можно вынести урок великой наблюдательности, да так, что никто и из смотрителей и не почувствует; 11. можно избегать каких-либо встреч, взглядов, разговоров и т. п., но не лучше ли идти в Новую Третьяковку; 12. можно так ничего и не заметить; 13. можно не тревожиться о завтрашней реконструкции: ее характер будет пустотным.

переписывались с однокурсницей по поводу моей курсовой работы, в которой я говорю о том, что история искусств как дисциплина не витальна, зависит от истории и историкоцентризма, которому тоже конец. она пишет: «возможно для этого было не лучшее время и не лучшее место, не на курсовой, не на семинаре описания и анализа памятников» - я отвечаю: «был прецедент» - ответ: «но станет ли он постоянным? будут ли так дальше поступать? пока я думаю что вряд ли» - нет, ну я и не собиралась делать традицией опровержение собственной дисциплины на первом курсе. просто в этом был заманчивый блеск: написать курсач на тридцать пять страниц, тридцать три из которых введение и две - сама работа, состоящая из около десятка пронумерованных рекомендаций к пустотным движениям. тридцать пять страниц и две страницы одновременно, опровержение и утверждение единомоментно. я назвала курсовую «анти-виппер». enfent terrible - штамп, я не нарушила никакую традицию, я просто насладилась приятной ролью. разовая акция, конечно после меня никто не побежит срочно делать описание и анализ памятников по моей методологии. чтобы ее повторить, нужен индивидуальный расчёт, эта штука не универсальна. но она работает!

Для иронии ярмарочных представлений характерна амбивалентность объекта смеха: серьезное делается несерьезным, верх и низ переворачиваются. В оппозиции верха и низа может выступать и начало, и конец и любые конкретные нечто, перетекающие одно в другое. В стихе два действующих лица: лирический герой и мать. Два тела в одном: мать — рождающее и лирический герой — рождаемое. Однако вместо свойственной площадной иронии витальности, праздника жизни. У С. Есенина мы чувствуем смерть обоих субъектов. нотка романтизма, трагический гротеск, отказ от пробуждения, от возвращения. Однако стих композиционно заканчивается фигурой ритурнеля: Не ходи так часто на дорогу // В старомодном ветхом шушуне. Получается, хотя язык стиха и кричит о трагедии, тупике: И молиться не учи меня. Не надо! // К старому возврата больше нет. Автор совершает композиционно возвращение, тем самым показывая его неотвратимость. [Это скрытая витальность стиха или агония тонущего? — прим. авт.] Как же лирическому герою вернуться к истокам, начать с начала жить праведно? Очень просто: нужно умереть, умереть для мира и воскреснуть рядом с ним.