Александр Гофман

А теперь, по-видимому, будет вспоминать оценки «Анемона».

Планы на выходные vs. Сами выходные

«Чужой: Земля», по-моему, гордо ушёл в статусе самой наглой телевизионной выходки года. Вместо того чтобы подражать Скотту или Кэмерону по части хоррора или экшен-сегмента, Хоули переработал франшизу под недооценённую четвертую часть от Жана Пьера-Жёне; это где сознание не только делало человека сильнее, но и превращало в самое беззащитное и одинокое существо во вселенной. Здесь же в комплексный сюжет про ускоренное взросление внедрён онтологический парадокс со свойственным уже скорее Филиппу К. Дику картезианским театром. Каждый ребёнок притворяется взрослым, каждый учёный жаждет стать богом, каждый человек – чем-то большим, чем ещё одним генетически имманентным набором свойств и рефлексов; ксеноморф в этом биопанковском уравнении – единственный, кто сохраняет конгруэнтность, чей замысел (убивать) не расходится с транслируемым в пространство намерением. Т. е. если задуматься, то при всей озорной постмодернистской шелухе Хоули создал очень непростую штуку о том, что «мыслю – следовательно деформирую, искажаю»; лишёнными притворства оказываются только дети в телах взрослых и по определению очищенный от рефлексии инопланетный паноптикум. Человек человеку – как и синт киборгу, или создатель – созданию – посторонний, чужой; стоит лишь окончательно закостенеть и сформироваться. Ведь чем ближе ребёнок подходит к собственному взрослению, тем более безжалостно его тело порабощает лицехват самосознания – и пусть вылупившийся наружу монстр может быть вполне ручным, ему уже никогда не превратиться обратно в Питера Пэна. Не самые тривиальные мысли для сериала, успевшего прослыть грязным и бесстыдным плевком в лицо всем поклонникам интеллектуальной фантастики; что же, от себя добавлю – прожигает так, будто сэкранов плевал не кто иной, как сам Чужой.

OUCH!

Один в один мой стиль, когда осенью за окном нехорошо задуло.

Вглядываемся в «Ночи в стиле буги» – первую работу Андерсона, действительно сбивающую с ног При менее тонком подходе это была бы сто раз виденная история показательного взлёта и падения молодого амбициозного выскочки, но Андерсон разбирает американскую мечту, изначально обнажив её порочную сущность – попробуйте выбросить из уравнения порно, и у нас останется стандартная модель закулисных отношений дельца и материала. Дельца и материала, наставника и подопечного (этой теме Андерсон впоследствии посвятит отдельный сюжет), хозяина – и его члена. Ведь герой Уолберга – не просто член индустрии, а, скорее, человек-член, эгоцентричный, тупой и неуправляемый. А Бертран Рассел – хозяин этого члена, у него есть воля, мозги и дисциплина: не случайно за весь фильм мы не видим ни одной эротической сцены с его участием – он может лишь фиксировать, направлять и наблюдать со стороны. Когда их союз распадается, наступают фатальные последствия для обоих – в частности, этому посвящена кульминация, где судьбы хозяина (дошедшего до уличного суррогата) и члена (подвергаемого мучительным физическим экзекуциям) запараллелены, зарифмованы на желании без действия и действии без желания. В обоих случаях единственным выходом оказывается насилие – и это второй важный лейтмотив картины. Где-то в середине дан длинный кадр, аккурат перед скачком в 80-е, когда персонаж Уильяма Х. Мейси, в очередной раз застукав с любовником свою жену-нимфоманку, решается на её убийство, а затем эффектно вышибает себе мозги – таким образом автор устраивает похороны целой эпохи в миниатюре. Когда плоть пытается взять контроль над разумом, остаётся только насилие – и вся штука в том, что Андерсон, как и Скорсезе (у которого он позаимствовал и стилистику, и спектр тем), хорошо понимает, что за сломом любой эпохи всегда стоит частная трагедия. Этот союз, эта уютная, сплотившаяся вокруг отца-основателя семья, по сути, изначально была обречена. Тупик, в который упираются герои (все присутствующие при становлении Эдди) не культурный, а консюмеристский, потому что лишь тогда могла быть неочевидна разница между кинематографом и его придатком: в обоих случаях успех сопровождали спорткары, особняки и величественные замки из кокаина. Приход же VHS не просто сорвал с придатка покров – взамен он накрыл его саваном. И пусть в финале истории член вновь вернулся к хозяину, единственный, кто им будетвосхищаться, руководить и направлять – его отражение, персонификация уязвлённого эго. Он теперь сам себе актёр и режиссёр. В последней сцене фильма мы видим, как экран сменило зеркало, и здесь Андерсон срывает пластырь, впервые демонстрирует Член – когда миф о нём окончательно разбит и развеян. Остались лишь 33 сантиметра плоти – и смутные воспоминания о ночах, превращающих тыквы в кареты. #Разбор#ПТА

Пьём каждый раз, когда в тексте встречается слово «член» (я старался):

Не стало Клаудии Кардинале. Подлинной фурии, чьё ДНК было насквозь прошито избитыми, казалось бы, определениями магнетизма и киногении. Ей одинаково эффектно давались невинность и порок, статуарность аристократических черт и вдыхающий в них подлинные чувства надлом, завораживающая страсть и обжигающий холод. Не уверен, что видел в своей жизни ещё одну актрису, чья карьера сумела бы столь эффектно отстоять брак непревзойдённого драматического таланта и потрясающей, неземной красоты. Феллини когда-то про неё писал, что она была настоящий – как хлеб, как ветер, как море. Море, которое сегодня ночью оказалось не вычерпнутым, а вышедшим из берегов жизни прямиком в вечность. Светлая память.

Выражение лица Кристофа Вальца в этой сцене > все уже вышедшие комедии 2025 года

Я не говорю, что итерация Джилленхол превзойдёт более академический формат дель Торо, но трейлер продаёт фильм как гораздо более пластичное, хулиганское и сексуальное переосмысление классического наследия. «Безумие на двоих» здорового человека? Распишитесь швом на собственной коже и получите!

«Долгая прогулка» вот вроде бы и очень старается перенести дух Кинга на экран, но в то же время накладывает на экран слой заплетающего ноги голливудского лоска. Начиная внешним видом главных героев (а человек с телосложением Купера Хоффмана, при всех к нему симпатиях, не продержался бы на ногах и двое суток) и заканчивая набором индивидуальных качеств (сколько этому фильму было нужно патетических предсмертных жестов? да!), кино постепенно укатывается в сентиментальный подростковый аттракцион. К тому же хорошая антиутопия обычно складывается из достоверных элементов материальной структуры, а здесь горькая пилюля подслащена коктейлем из приторного гуманизма, позволяющим просчитать все более или менее эффектные драматургические решения на несколько ходов вперёд. Не обошлось, конечно, без нескольких по-настоящему напряжённых шоустопперов, но, по-моему, на этот раз Лоуренс уж слишком широко шагнул.

​«Дракула» – какая-то экзальтированная пародия на Копполлу; та же история любви, но чуть вульгарнее, те же парики на Владе, но ещё более бутафорские, те же мелодраматические обертона, но уже отдающие опереттой. Ещё очень смешно было читать в недавнем интервью Бессона о том, что кино Ф. Ф. он не пересматривал и по существу вдохновлялся книжкой, хотя со Стокером у происходящего на экране ещё меньше общего, чем с помянутым всуе Зюскиндом. Но! Калеб Лэндри Джонс легко мог бы стать новым злым гением кэмпа – и пролог, в котором он всё никак не может натрахаться со своей возлюбленной княгиней, намекал на (увы, так почти и нереализованное) буквальное прочтение о сублимации мятущегося либидо в клетке угасающего разума. Несколько сцен – с собирающимися в гигантскую воронку из тел монашками или хулиганской отсылкой к «Жильцу» Поланского – решены восхитительно: сразу угадывается, что человек когда-то снял не только «Люси», но и, например, «Подземку». К тому же «Дракула» застаёт Бессона в той фазе, когда становится очевидным, что то, чем он занимается, может быть нелепым, или несвоевременным, или, как я уже подчеркнул выше, глубоко вторичным, но человек явно получает удовольствие от каждой минуты, проведённой на съёмочной площадке. Вот кто ещё до этого рифмовал на монтаже удар осиновым колом с пушечным залпом? А Бессон срифмовал! К тому же учитывая тот факт, что Люк работал с Розанной Аркетт над «Голубой бездной» и теперь дал её дочери (Зои Блю) сыграть Мину в истории об адресованном сквозь года признании в любви – мы, вероятно, многого о нём не знаем. Граф, безусловно, переживал более впечатляющие кинематографические воплощения – но и это, по-моему, не повод со своей стороны потрясать распятием.