Тексты Тела

Иногда тексты приходят неожиданными парами. Сегодня так. ВЕНДЕЛЛ БЕРРИ, 1970 Манифест: освободительный фронт безумного фермера Люби быструю выгоду, ежегодный прирост, оплаченный отпуск. Желай больше полуфабрикатов. Бойся знакомиться с соседями и умирать. И в голове появится окно. Даже будущее перестанет быть тайной. Твой ум запишут на карту и уберут в ящик. Когда они захотят, чтобы ты что-то купил — тебе просто позвонят. Когда захотят, чтобы ты умер за деньги — тебе сообщат. Поэтому, друзья, каждый день делайте то, что нельзя учесть в расчетах. Любите Бога. Любите мир. Работайте просто так. Отдавайте все и будьте нищими. Любите тех, кто этого не заслуживает. Откажитесь от правительства, примите флаг в надежде жить в свободной стране, символом которой он стал. Одобряйте то, что не понимаете. Восхваляйте неведение, ибо то, с чем человек не встречается, он не может разрушить. Задавайте вопросы, на которые нет ответов. Инвестируйте во время. Сажайте секвойи. Говорите, что ваш главный урожай — лес, который вы не сажали, что вы живете не для сбора урожа. Говорите, что урожай листьев собран, когда они сгнили. Вот это и есть выгода. Предрекайте такой заработок. Верьте в десять сантиметров почвы, которые нарастают под деревьями за тысячу лет. Слушайте падаль — прижмитесь ухом, и услышьте тихие, ещё нерожденные песни. Ожидайте конца света. Смейтесь. Смех — бесценнен. Радуйтесь, несмотря на понимание фактов. Если женщины не продаются ради власти, заботьтесь о них больше, чем о мужчинах. Спросите себя: а это порадует женщину, которая рада носить дитя? А это не нарушит сон женщины, которой скоро рожать? Идите со своей любовью в поля. Прилягте в тени. Положите голову ей на колени. Поклянитесь в верности своим близким и мыслям о них. Как почувствуете, что генералы и политики могут предсказать движение вашего ума, сразу сходите с него. Оставьте ум как знак, как ложную наводку на путь, которым не пойдете. Будьте как лиса, которая петляет, сбивая охотников со следа. Практикуйте воскресение. ЧАРЛЬЗ РАФФЕРТИ, 2026 ЧТО НЕ ТАК С ТРЕВОЖНЫМИ ЗВОНОЧКАМИ Никто не хочет уходить с вечеринки, если, конечно, не начинается пожар. Но и тогда, если пламя достаточно далеко, чтобы красиво мерцать, сначала допьют свои коктейли и ещё раз сходят за закусками. Мы никогда не понимаем, как такое вообще могло произойти. Почему федеральные агенты вдруг в масках. Мои соседи пока не произносят слово «фашизм». Мы ведь не нарушаем закон, говорят они, это ведь едут не за нами. (перевела Наташа Пресс, обводя взглядом комнату)

МЭРИ ОЛИВЕР СТРАНСТВИЕ Я наслаждалась всем: дождём, дорожкой, куда бы она ни вела, первыми движениями корней земли. Даже не собиралась думать о Боге, но так уж вышло. Вполне понятно, почему Бог, или божества, невидимы. Священное, наоборот, видимо. Как замечательно идти вот так, без цели, без поиска ответа, просто странствовать. Подобно облакам, как будто невесомым, но на самом деле нет. Они важны. Важны невероятно. И они точно не для красоты. На следующей неделе расцветут фиалки. Вот так я наслаждалась прогулкой под дождем. О чем она была на самом деле? А что пытается сказать нам музыка? Вот что-то в этом роде. (перевела Наташа Пресс, вспоминая закат)

Дорогие, кто в Петербурге: на встречу по практике Аутентичного Движения с опорой на Дисциплину 29.01 19-21 есть одно место — если оно ваше, напишите мне в личку.

Скользящая по щеке влага — тоже движение. Прикосновение воздуха к коже — движение. Вибрация голосовых связок — движение. Не говоря уже о дыхании и других автономных процессах. Смерть клеток и их рождение. Взгляд, следящий за внешним или внутренним объектом. Перебегающий улицу в неположенном месте ребенок. Старушка, выбирающая с какой ноги подняться на ступеньку. Целующиеся у водосточной трубы подростки. Доказательство и опровержение квантовой запутанности. Отсутствие движения как отказ от замечания стремительной неподвижности каждого момента. Отсутствие как движение пустоты. Сотен видов пустоты.

МЭТТ ЛИКАТА Наступает момент, когда старые карты уже не работают. Когда растворяется то, что когда-то имело смысл. Когда распадается идентичность. Когда будущее кажется туманным. Умирает старая мечта: о себе и о том, какой должна была быть моя жизнь, об уверенности, что именно так все и будет. Часто именно в этот момент начинает проявляться горевание — не только по тому, что было утрачено, а по тому, что так и не было прожито. Телу хорошо знакома эта территория. Оно несет в своих тканях непрожитую жизнь. Невыплаканные слезы. Невыраженный гнев. Желания, которые пришлось похоронить, чтобы выжить. И когда эти слои начинают размягчаться, мы можем быть дезориентированы и даже напуганы. Нас всегда учили бежать из таких мест — исправлять, прорабатывать, превосходить. Но ведь именно в этих местах пытается проявиться нечто сущностно важное. Боль, дрожь, ощущение незнания — не признаки поражения. Это признак того, что психика реорганизуется вокруг своей правды. Это проявления союзника, ранние знаки эмиссаров целостности, которые стремятся к перестраиванию. Это горе как инициация. Не патология. Не разрушение. Это точка входа. Войти в эту дверь — дело любви, дикой, безудержной любви, которая говорит: «Моя жизнь важна. Я важен, и важно то, что значимо для меня». Произносить эту молитву телом, позволяя её расходиться кругами по воде, позволяя ей перестраивать все. Отпускать фантазию о том, что когда-нибудь мы наконец «придем» к любви — понимая своим телом, своими тканями, своими фасциями, своей душой, что любовь уже перестраивает нас. (перевела Наташа Пресс, вспоминая произнесенной подругой в практике слово «печаль»).

ДЕРЕК УОЛКОТТ СЕЗОН ФАНТОМНОГО МИРА (1981) И тогда все нации птиц подняли ввысь огромную сеть теней этой земли, миллионом диалектов, щебечущих языков, сшивая и пересекая всю планету. Они поднялись ввысь, над длинными тенями сосен на дремучих склонах, над тенями стеклянных башен вечерних улиц, над тенью хрупкого цветка на подоконнике города — сеть поднялась беззвучно словно ночь, птицы кричали беззвучно, пока сумерки не ушли, пока не кончился сезон, или погода, пока не остался лишь коридор фантомного света, покой, что не осмелится нарушить бледнейшая из теней. Люди смотрели в небо и не понимали, что рисуют дикие гуси, какой след серебристых нитей оставляют скопы, сверкая в ледяных лучах солнца. Люди не слышали мирные крики батальонов скворцов, когда те несли сеть выше, накрывая ею весь мир, опутывая лозой как палисадник, как мать, нежно прикрывающая подрагивающие веки ребёнка подрагивающей марлей, когда тот готов упорхнуть в сон; такой свет бывает желтыми октябрьскими вечерами на склонах холмов, и никто из слышащих не знал, что изменились в карканье воронов, в криках зуйка, в порхании галок. Бескрайняя, беззвучная забота о полях и горлах, где птицам место. Вот только то — пролёт сезонный. Любовь сезонов не имеет и принадлежит им по праву рождения, сияет ярче, чем жалость к нам, бескрылым, что копошатся там внизу, в каких-то норах с окнами, в своих жилищах, чем выше они поднимали сеть беззвучным пением, тем выше она возносилась над всеми переменами, предательством упавших солнц, и это время длилось лишь одну секунду, как момент между сумерками и темнотой, между яростью и покоем — учитывая состояние нашего мира, секунда — это очень много. (перевела Наташа Пресс, на секунду открывая глаза)

С удивлением обнаруживаю текст, написанный девять лет назад. Это пространство не поменялось, но изменилось текущее в нем время. MYMAZE Мир гудит, и тело звучит вместе с ним. Я слышу гудение мира. Навязчивые повторения не обездвиживают, не заставляют бежать, если слышать гудение мира. Согласно моей гудящей супер-теории, мир состоит из натянутых во всех направлениях струн, веревок, канатов и каждый из них не отрезок, но прямая, концы не закреплены, потому что их нет. Уходят в бесконечность, и среди них мое тело не устает. Не устает удивляться, как же туго натянуты все эти шнуры, струны, веревки и канаты, если их концы не закреплены в силу объективного отсутствия? Я существую в этом бесконечном лабиринте, он играет со мной, я играю с ним, я играю его, играю себя, играю в него, играю в себя. Бесконечное, длящееся движение как будто невероятно длинная змея, сворачивающая себя кольцо за кольцом, такая огромная, что мне видно лишь крошечный участок ее сухого и теплого тела, но это совершенно неважно, ведь она одинакова на всем своем протяжении. Раскачиваю этот мир за канаты, поражаясь идеальности их диаметра – как раз под мою ладонь. Сделать огромный, гигантский вдох, потому что все эти прямые не имеют конца и начала. Хочу дышать бесконечностью, такая конечная я. Вспоминаю о том, сколько пустоты в физическом теле, и тогда дышать бесконечность легче. След в след с гудением мира. Глаза в глаза. Только пересечения, никаких узлов. Мнимые узлы и узоры — лишь наложение нескольких линий. Так возникают светящиеся точки жизни. Горят созвездиями, рождаются, как положено звездам, и умирают. Supernova. Nebula. Небывалая туманность. Мир гудит, и уже непонятно, чем звук отличается от света. Гудение туго натянутого через бесконечность мира. This is the feast we were promised.

Продолжаю перечитывать Джона О’Донохью, Divine Beauty: The Invisible Embrace, пытаясь понять, какому издательству можно было бы предложить эту книгу. Одновременно думаю о своей личной практике и читаю: «Тело никогда не является просто одним объектом из множества. Пребывание ума в теле каким-то образом наделяет тело сиянием. Самое простое движение всегда больше, чем оно есть, и становится языком нашего скрытого, внутреннего мира. Поразительно, как наши тела говорят за нас, говорят на уникальном языке индивидуальных различий. Мы все движемся так по-разному». На ретрите по Дисциплине Аутентичного Движения, будучи в роли Свидетеля, телесно ощущаю этот огромный подарок — свидетельствовать движение другого. Сложно описать это ощущение: в нем точно есть восхищение, благодарность, сопричастность и глубокое спокойствие. И что-то ещё, для чего у меня нет слова, но оно напоминает плазму.

О какой эквивалентности перевода можно говорить, если английское soul этимологически связано с солнцем по одной версии, и с жизнью — по другой (или же это одно и то же?), а spirit — с дыханием? Где в русском найти слово для «души», которое сияет? И живет скорее в движении крови, чем в движении дыхания?

Тёплая темнота в ладонях обращает смотрение в себя Льющаяся густая темнота прикасается ко всему к полям тишины к пустошам мёртвых детей к выжженным равнинам к самым противоестественным вещам Что делать в местах, где мёртвые матери хоронят мёртвых детей Это земли беззвучных рыданий: всё так бесплотно, что бежит касаний, и остаётся стать землёй – сухой, растрескавшейся, всё ещё живой, найти верное место застелить покровом укутать снегом искупать в тишине стать белым огнём пылающим прозрачно ничего, кроме густой кромешной тьмы белого прозрачного огня

Андреа Гибсон по-чеховски безжалостно и сострадательно точна в формулировках: АНДРЕА ГИБСОН ДИАГНОЗ Страдаю от несчастной любви к себе. То есть я-то себя люблю, но это не взаимно. (перевела Наташа Пресс, разминая семечко кардамона)

МЭРИ ОЛИВЕР из сборника «В ЧАСЫ ЗИМЫ» «Идите по пути благодати», говорит наш друг — монах и епископ; и улыбается широкой, сияющей улыбкой. Воистину, нет темы, интересующей всех нас больше, чем вопрос о том, существует ли благодать, существует ли душа? А если душа существует, следовательно, есть и целый мир неподкупных сил, а может даже источник, почти осязаемая другая Вселенная? Мир, недоступный нашему разуму? Вера в существование души — причем вера такая же глубокая и нерушимая, как вера, скажем, в существование ногтя, который у нас прямо под носом, или горы — только представьте себе, что это означает! Какой масштаб, настоящее чудо! Ведь тогда все пронизано ею, всё меняется! Просыпаешься утром — а душа существует, твои губы поют её, твой ум принимает её. И тогда воспринимаемый, тактильный мир вдруг оказывается лишь половиной мира! С какой легкостью мне удается пройти примерно половину такого пути. Я верю в душу — мою, вашу, в души голубой сойки и гринды. Я верю, что у каждого летящего над спящим полем щегла есть душа, и у поля, и у каждого растения, и у камешков, скрытых под землей, и у самой земли. Я верю в это не романтически, не поэтически, не эмоционально, не иносказательно — если, конечно, не думать о том, что вся реальность — одно большое иносказание — а твердо, неуклюже и без оглядки. Огромные морские просторы и бледные дюны, в небе над которыми парит на ветру ястреб — для меня всё это формальные пространства, которые во время литургии охватывает молитва, песня, проповедь, тишина, священное писание, сама архитектура храма. Как и у молитвы, капли которой стекают в свет, есть последствия и у внимательности к самой траве, к самому небу, к парящей в нем птице. И я тоже оставляю суету и узость своей жизни. И я тоже стремлюсь окунуться в неизмеримое. Сейчас зима — та зима, о которой я пишу — идёт на спад. И что же определилось, выбралось, прояснилось? Таков урок возраста — события приходят и уходят, все меняется, травма меркнет, случаются удачи, неудачи, а потом снова удачи, но уже по-другому. Когда тебе двадцать, насколько я помню, все это длится вечно. А мне уже давненько не двадцать! Солнце катится на север, и я с благодарностью вижу, как оно пылает на небе, ещё и ещё раз. Где-то в мире продолжаются страдания, с которыми мы пока ничего не можем поделать. Где-то ветер носит те слова, которые я напишу в следующем году, и в следующем, а пока они зреют на лугах Провинсленда. Как-то раз я пошла в лес и нашла редкую птицу — голубую гуираку. Её не найти, а я нашла: яркая, синяя, почти черная, с массивным клювом; она выклевывала бледно-зеленую гусеницу из листьев раскидистого зеленого дерева. Потом скрылась в тени листвы, и в этот же самый момент из кроны дерева вспорхнула западная сиалия — маленький голубой дрозд, обитающий в горах за сотни миль отсюда Непередаваемый момент, но я рискну. Как-то раз я встретила двух ангелов. Они молчав стояли около машины. Из них струился свет, а у их ног тихо полыхал огонь. Что делать с такими моментами, с такими воспоминаниями, если не хранить их в своем сердце? Кто знает, что скрывается за известным и понятным? И если вы думаете, что в любой момент можете встретиться с тайной света, то почему бы не подготовить к этому дом своего ума? Почему бы не выкинуть из своего кабинета все дешевое и заурядное?почему бы не жить в постоянной надежде, удовольствии и радостном ожидании? (перевела Наташа Пресс, думая об обычных чудесах и простых ангелах)