Александр Гофман

​30 лет назад в Каннах состоялась премьера «Ненависти». Редкий, конечно, пример фильма на злобу дня, в котором автор, осмысляя действительность, – а Кассовица подтолкнул к съёмкам реальный прецедент с полицейским произволом, – вытягивает этическое (социальный комментарий) на территорию эстетического (универсальное обобщение). Пересматривая его спустя столько лет, становится только очевиднее, с каким азартом режиссёр вгрызался в фактуру – даже если убрать в сторону блестящий сценарий и витальность молодых исполнителей, заметно, что Кассовица (быстро опустившегося до съёмок такой позёрской чепухи, как «Готика» и «Вавилон Н. Э.») направлял момент. Ведь для него это была возможность не столько снять кино, сколько достать изо рта кляп и наконец выговориться. И сквозь монохромное ч/б, изощрённый внутрикадровый монтаж, игры с зональной линзой и лаконичную сжатость временных и пространственных линий пробивается нерв, который если не обессмертил, то изрядно продлил жизнь этому фильму – как в одном из самых эффектных эпизодов схожим образом подминает под себя бит знаменитая мелодия Эдит Пиаф. Это нерв гуманистической катастрофы – европейского расслоения по расовым, гендерным, классовым и политическим этажам. На каждую сцену с бесчеловечными силовиками найдётся сцена, в которой выходцы из пригорода не могут, да и не хотят найти общий язык с парижанами (и парижанками – в коротком, но очень доходчивом куске в галерее), на каждый этнос – свой осуждающий взгляд, на каждую позицию – выраженное противодействие. Именно из «Ненависти» потом вышли такие фильмы, как «Дипан» (лауреат Канн 2015-го), «Отверженные» (здорово всколыхнувшие Францию ещё одной некрасивой историей с участием патрульного подразделения), да и недавняя, казалось бы, исключительно жанровая, «Паутина страха». И если тогда «Ненависть» многим запомнилась как политический комментарий о разложении нации, то сейчас воспринимается как подлинный взлёт соцреализма в современном европейском кинематографе.

Добро пожаловать в сказку «Гарри Поттер и узник расовой идентичности». До премьеры самого сериала на HBO будет не кисло.

​«Источник вечной молодости» – наверное, последний гвоздь в крышку гроба (или гробницы?) Гая Ричи как народного режиссёра. Сюжет – калька со сценария «В поисках утраченного ковчега», за масштаб отвечает коллаж панорамных открыточных кадров, вместо экшена – несколько скуловоротных погонь и перестрелок, а из всего звёздного состава достойно смотрится разве что, вы не поверите, Эйса Гонсалес – да и та лишь потому, что ей дают, извините, подвигать телом. Чтобы вы понимали уровень предсказуемости в раскладах характеров и ситуаций – когда нам со спины показывают лысого правителя мессианского ордена, сразу понятно, что это Стэнли Туччи! В остальном – Красински и Портман соревнуются, кто наиграет на «Золотую малину» в категории «самое ленивое отрабатывание гонорара», Глисон, играя делинквентного эксцентричного капиталиста, по-настоящему оживляется, лишь когда опаивает подростка шампанским. При этом на заднем плане расходуется вхолостую элита современного телевидения – подружка Пингвина (Кармен Эджого), ММ из The Boys (Лас Алонсо) и Стьюи из «Наследников» (Ариан Моайед). По ходу, именно так теперь будет выглядеть кино от Apple TV+, снятое ими на сдачу – напрасная, необъяснимая расточительность, рядом с которой давно померк и сам Голливуд с его кучей предусмотрительно отменённых проектов.

Мы посмотрели «Пункт назначения: Узы крови» – образцовое продолжение одной из главных развлекательных хоррор-франшиз Тут главное помнить, что «Пункт назначения» всегда был про экшен, и никогда – про идеи. Где-то, как в первой, срабатывал эффект новизны, или, как в пятой, были чуть получше прописаны характеры и предлагаемые обстоятельства, но создатели ни разу ещё не отходили от излюбленной формулы, превращающей бегство простых смертных от фатума в задорный, принципиально лишённый и намёка на мысль, аттракцион. Не отошли они от этой формулы и сейчас. Вся линия со зловещим сном, который на самом деле был пророческим видением бабушки одной из героинь – не попытка переусложнить фабулу, а инструмент для выжимки ещё чуть болееконцентрированного саспенса: это позволило авторам, во-первых, подарить аудитории парочку неожиданных (внеочередных, как сказали бы здесь) смертей, а во-вторых, организовать нарратив так, чтобы даже самого нетерпеливого зрителя превратить в законченного параноика. Какой из бытовых приборов закоротит первым? Какая из монет заставит платить главных героев по незакрытым перед смертью счетам? Станет ли попытка вытащить арахисовый батончик из неисправного автомата роковой или нет? И настолько ли уж хороша идея с переписыванием чужой судьбы в кабинете с нехорошо вибрирующим аппаратом МРТ? И чем больше обманутых ожиданий – внезапно уцелевших персонажей или очередного ложного выпада со стороны того или иного бытового прибора – тем туже «Узы» заплетаются на запястьях и шеях посетителей мультиплексов. Не говоря уже о том, что за последние пятнадцать лет технологии умерщвления экранной плоти совершили серьёзный шаг вперёд, и подарят вам немало новых занимательных фобий – включая, кстати, и авторемейк с так удачно размазывающими пушечное мясо брёвнами. #Новинки

Один из немногих жанровых аттракционов, который мне, каюсь, едва ли когда-нибудь надоест:

​Пиздец, сегодня прошло ровно 6 (ШЕСТЬ!) лет со дня скандальной премьеры «Мектуба: Интермеццо» в Каннах. Кешиша тогда придали публичной анафеме и навешали на фильм ещё больше тенденциозных ярлыков, чем на оригинал. Почтенную публику разъярило буквально всё – начиная пресловутой «бессюжетностью» и заканчивая тортом из сплошь объективистских и аморальных кадров с вишенкой в виде 13-минутной сцены несимулированного секса. Кино после такого забросили на полку – а Кешиш так и не нашёл в себе сил, чтобы продолжать искать дистрибьюторов или начать решать проблемы с правами на использованную в фильме музыку, не говоря уже о глубочайшем финансовом кризисе, вследствие которого ему даже пришлось заложить выигранную за «Жизнь Адель» каннскую ветвь. Я не люблю впадать в фаворитизм непосредственно до просмотра, но Кешиш был (да и, уверен, остаётся) одним из самых смелых, ярких, самобытных и чувственных авторов не столько европейского, сколько интернационального сектора; и то, как он работал с актёрами, как чувствовал кадр и выдерживал ритм и фактуру выдавали в нём прежде всего темпераментного, тонкого художника и виртуознейшего драматурга. С учётом того, сколько прошло времени, не уверен, что мы когда-нибудь увидим фестивальную копию «Интермеццо», да и судьба каннского лауреата при установившемся политическом климате сейчас видится крайне незавидной – как будто чёрная дыра преждевременно аннигилировала материю слишком светлого, слишком тактильного, слишком свободного кинематографа. Остаётся довольствоваться декларацией равенства и братства.

​Ещё забыл вам рассказать про мой самый лютый (другого слова здесь, пожалуй, не подберу) смотр – с большой буквы С! – за последние несколько месяцев – х/ф «Гадкая сестра». Про него многие пишут, что перед нами новый финский Лантимос с уклоном в бравурную физиологию, но это во многом даже более радикальное, если где-то и шитое нарочито грубыми стежками, кино; «Золушка», без особых любезностей вбивающая туфельку в зрительскую глотку. Собственно, сюжет в очень циничном ключе переосмысляет всем известную фэнтезийную фабулу, сфокусировавшись не на самой Золушке – всё такой же обворожительной, но руководствующейся при поисках принца исключительно меркантильными интересами – а её зашуганной сводной сестре-дурнушке. Среди самых ударных сцен – секс, собственно, самой Золушки с местным конюхом, полуразложившийся труп как один из продвигателей сюжета и ряд откровенно садистских косметических улучшений, включающих в себя отрезанные пальцы, проткнутые иглой веки и лоботомирование несчастной носовой горбинки. При этом дебютантка Блихфельдт не обслуживает передовые феминистские тренды, а пишет душераздирающий роман воспитания в несколько посгринуэевском, если не сказать де садовском, ключе – ведь главную героиню уродуют прежде всего не патриархальные, а общесоциальные, растущие из типичной тирании долженствования, устои. К финалу они разрастаются в гротескную метафору червя – искусственно навязанных ожиданий и стандартов, пожирающих своего носителя – которая, уж поверьте, заставит позеленеть даже самых мужественных поклонников Корали Фаржа. По-моему, отличная иллюстрация к так и напрашивающемуся тезису о том, что порой байроническая кинематографическая красота требует совсем немалых зрительских жертв.

Финал The Studio – это (пока) самые напряжённые 23 минуты текущего телевизионного года. Хочу новость о продлении шоу на десять сезонов вперёд, ведь мало кто признавался в любви к кино с таким драйвом, наглостью, азартом и непрошибаемым чувством самоиронии, как эти ребята. Сказать, что я от них тащусь – значит ничего не сказать.

У Аронофски, похоже, выйдет самый смешной фильм в карьере (если отвлечься от «Ноя», конечно). Я, при этом, неплохо отношусь к некоторым его ветхозаветным откровениям (да и в «маме!», если разобраться, масса чернейшего, отдающего мизантропией юмора), но гангстерский трагифарс с ТАКОЙ-ТО фактурой в касте – это определённо не самый плохой способ наконец слезть с табуретки.

Наташа Лионн в кладовой Criterion – это, конечно, чисто я времён бурной молодости без нормального интернета и с двумя тысячами последовательно втаренных дисков с классикой. Чувствую, её визит долго никто не переплюнет.

Дэвид Линч на съёмках «Синего бархата»* рассуждает о том, насколько большую роль технологии могли бы сыграть в судьбе художника и каким он видит (компьютерное) будущее кинематографа. Местами, к слову, очень точно было угадано про оптимизацию крайне энергозатратных производственных моментов. Ну и мы помним, что когда появилась возможность взять небольшую цифровую камеру и сделать не менее грандиозное кино, он воспользовался шансом и снял «Внутреннюю империю». Очень жаль, что уже больше не снимет. * из дока «Синий бархат: пересмотренный»

Думаем, мало кто будет спорить, что четвёртый сезон «Любви, смерти и роботов» – вероятно, худшее, что случалось с этим шоу; выделим по паре предложений на эпизод в качестве аргументационной базы Smart Appliances, Stupid Owners. Формат затянувшийся шутки «гаджеты критикуют общество потребления» – имеется (как выяснилось, на редкость беззубая) сцена с говорящим дилдо. Golgotha. Красивый, но так и не развившийся во внятный сюжет эскиз с прямолинейным экологическим месседжем и неплохой отрисовкой – эту голгофу мы постарались выстрадать за вас. Can’t Stop. Финчер из хедлайнера проекта (его выступление в третьем сезоне – одно из лучших в сериале) на время обратно превратился хоть и в талантливого, но всё-таки клипмейкера. Red Hot Chili Peppers – это, конечно, здорово, но даже недавняя реклама про крыс будоражила фантазию сильнее. The Other Large Thing. Местами пластичный и изобретательный гэг про то, как котик, объединившись с роботом, свергает автократию кожаных мешков. Жаль только, что серия заканчивается ровно на том моменте, когда сюжет начинает по-настоящему захватывать. Close Encounters of the Mini Kind. Традиционная уже для сериала миниатюра «человечество vs аномальная угроза». После зомби-апокалипсиса инопланетное вторжение смотрится не так здорово, и финал – ещё тот пук в лужу, но всерьёз злиться за подобные шалости создателей как-то не получается. Spider Rose. Один из самых эмоционально заряженных и внешне эффектных эпизодов в сезоне, но кульминация уж слишком обрывиста, и (немалый) потенциал истории так и не развивается во что-то серьёзное, оставляя зрителей на титрах в подвешенном состоянии. How Zeke Got Religion. Экшен про то, как солдат времён Второй Мировой обрёл веру в бога, повстречавшись со слугой дьявола. Если копнуть поглубже – то это скорее поиск не веры, а креативных способов выживания, но анимация сделана на довольно высоком уровне, а сам монстр уж точно является одним из главных украшений четвёртого тома. 400 Boys. Стильный, хоть и пустоватый, боевик про уличные разборки в постапокалиптическом сеттинге – от автора Zima Blue ожидалось чего-то поизящнее, но как вещь в себе «Четырёхсотые» дарят несколько приятных моментов. For He Can Creep. Котик(и) против Сатаны в битве за душу заточённого в темнице талантливого поэта – выглядитпочти так же хорошо, как и звучит; хотелось, конечно, больше развития по линии дара, который может быть как спасением, так и проклятием, но и на том спасибо. The Screaming of the Tyrannosaur. Тим Миллер с лирической фантастикой про любовь, смерть и плотоядных космических аристократов – не уровень какого-нибудь Мильего, конечно, но на безрыбье и тираннозавр – рыба. #Новинки