Александр Гофман

Вот это «Бэтмен»! Вот это «Довод»! Вот это «Одиссея»! Вот это локализация!

Отсеивая всё лучшее, что увидел за прошлый год (когда-нибудь, наверное, доотсеиваю), выделил в отдельную категорию наиболее обидные провалы; вот например тот же райтовский «Бегущий человек», который даже на фоне оригинала со Шварценеггером смотрится откровенно дубовато. Кадр построен не без вкуса, хоть и обслуживает затёртые антиутопические клише, и Глен Пауэлл, который тянет роль на одной яростной ноте, тянет её, скажем так, не без азарта; однако на весь фильм – ровно две пристойные экшен-сцены (автомобильная погоня и штурм с Майклом Серой), а в идеологическом смысле режиссёру как будто особенно и нечего добавить к Кингу. Сатира на сегодняшнюю Америку с её авторитарным лидером и территорией постправды опознаётся безошибочно, но автор то укатывается в вымученный символизм (что шарф для богача – то петля для бедняка!), а то и вовсе уплощает характеры до какого-то трафаретного картона: немудрено, что когда его начинают сжигать в огне пролетарского гнева, и без того тусклое пламя фильма гаснет окончательно.

Мы посмотрели «Звук падения» – громкое кино с Канн про женщин и стачивающие их волю к жизни стены Условная фабула концентрируется на четырёх поколениях женщин одного и того же дома – переживших две мировые войны, разделение на ГДР и ФРГ и всматривающихся в фото травмированных родственников непосредственно из современности. В видимом пространстве фильма они разъединены во времени, но незримо связаны напитавшей ферму глухой экзистенциальной меланхолией. Сквозь года рифмуются жесты, запараллеливаются судьбы, проламываются последние внешние барьеры и четвёртые стены – словом, меняется уклад жизни, но влечение к смерти каждой из героинь остаётся неизменным; оно словно передаётся вместе с одеждой, выступает из старых снимков парализующим мышление призраком, кристаллизуется из объективистских ли, сочувственных ли, осуждающих ли взглядов со стороны. Всё это укомплектовано в форму, казалось бы, достойную мастодонтов уровня Бергмана или Ханеке. Мастерки стилизованный под холодное ретро кадр, прихотливый шов ассоциативного монтажа, образы, то и дело отсылающие к Тарковскому с Брессоном, технично страдающие артисты и артистки, монологи, убедительно облекающие в слова сложную гамму, казалось бы, принципиально не поддающихся анализу чувств и эмоций. И всё равно – непросто отделаться от мысли, что вступительная сцена со служанкой, пытающейся прикинуть, смогла ли бы она передвигаться с одной ногой, прекрасно иллюстрирует впечатления от просмотра. В том смысле, что сгустки той концентрированной боли, что мы наблюдаем на экране, исполнены столь картинного, выспреннего, претенциозного надрыва, что их безумно сложно воспринимать всерьёз; и вспоминая того же Ханеке с его «Белой лентой» – едва ли тогда кому-нибудь в голову могла прийти мысль, будто автор пляшет с подогнутой ногой. Шилински же скорее играет в большое кино, профессионально, с сознанием дела и, чего уж там, более чем искусно закручивая персонажей во вневременную детерминистскую воронку; проблема в том, что сама траектория падения словно бы завораживает её гораздо больше нанизанных на неё судеб и характеров – что может впечатлить как концептуальное высказывание, но на финальных титрах всё равно оставляет на вытянутой руке и с холоднымносом. #Новинки

Реанимирую и этот бложик (впрочем, по весьма необязательному поводу):

Сегодня до нашего проката добрался «Метод исключения» – главный южнокорейский краудплизер уходящего года Впрочем, нельзя не отметить, что в основе истории лежит роман Дональда Уэстлейка, однажды уже очень точно экранизированный Коста-Гаврасом; но если грек лишь изредка уравновешивал драматическое напряжение иронией, то Пак Чхан-ук решает иронически всё кино, умело повязав на шее главного героя галстук висельного юмора. Сюжетная канва – специалист из бумажной отрасли, лишившись работы, идёт к вожделенному назначению по головам своих конкурентов – осталась та же, но адаптирована под вызывающе бравурный стиль автора: комическое постоянно перетекает в трагическое, глаза не устают удивляться замысловатой хореографии кадра, уши – радоваться эклектичному саундтреку, а сердце – замирать при виде той буффонады, что устраивает обычно несколько отстранённый от материала Ли Бён-хон. Т. е. если Коста-Гаврас своим «Ножом от гильотины» наносил зрителю один глубокий надрез, то Пак вооружается целым набором с зазубренными лезвиями. Скажем, самое первое убийство – работа на уровне лучших сцен «Олдбоя», а ведь здесь ещё есть самый смешной эпизод с отсасыванием змеиного яда со времён «Вавилона» (согласны, не очень долго), и напряжённый, развивающийся в несколько символических актов супружеский маскарад, и аффект сорвавшегося алкоголика с ракурсом со дна стакана, и целый сонм мудрёных ботанических метафор. Но не являются ли все эти улучшения сугубо косметическими? Пожалуй, нет. Ведь если Коста-Гаврас интерпретирует сюжет как мрачную антикапиталистическую сатиру, то Пак дополнительно проблематизирует конфликт, развивая абсурд той порочной логики, которой привык руководствоваться главный герой (а заодно и большинство тех, на кого ему пришлось наставить старенький дедов пистолет). Оригинальное название переводится как «Нет выбора», но речь ведь идёт не о борьбе за жизнь, а о борьбе за класс – потому что если ты и твоя семья не вписывайтесь в картинку с дивных консюмеристских лозунгов, то вас как бы и не существует. Этим же и продиктована смена жанра – напоминающая, что «Смейся, и весь мир будет смеяться вместе с тобой, плачь — и ты будешь плакать в одиночестве»; формула, позволившая Паку если и не превзойти предыдущую адаптацию, то родить ещё один хлёсткий интернациональныйхит. #Новинки

А вот Пак, по-моему, выступил не хуже «Паразитов»:

Годару сегодня могло исполниться 95. Про МакКуина не согласен, но всякий раз перечитываю отдельные его письма и интервью с большой нежностью.

​Вот что действительно подкупает в «Я бы тебя пнула, если бы у меня были ноги» – что его автор, Мэри Бронштейн, написавшая сценарий при схожих обстоятельствах, развивает тему не как очередная, извините, яжемать, а как действительно смелый кинематографист, местами идущий ещё дальше, чем поставившие ей руку братья Сэфди. У нас (да и на западе) принято говорить о фильме, что это такое радикальное высказывание о непростой женской доле, сильной личности, ломающейся под гнётом эксплуатирующего её патриархата, но это, конечно, нужно либо пропускать увиденное сквозь застящую глаза послеродовою депрессию, либо смотреть кино затылком. Во-первых, даже на уровне первого прочтения многое проясняет один очень яркий (а они здесь все очень яркие – один рэпер A$AP Rocky чего стоит) персонаж совершенно уехавшей молодой матери, к которой героиня Роуз Бирн относится со всем возможным профессиональным сочувствием доктора к пациентке, до поры не осознавая, что как будто смотрится в зеркало – один и тот же жернов, одно испытание – а когда её от избытка чувств выносит на тот же берег, для прозрения становится немножечко поздновато. Во-вторых, символическое прочтение превращает сюжет в страшный сон сознания, переживающего агонию мучительных родов: для того и введён дутый, как может показаться в начале, символизм – показывающий, что у героини уже давно не только, извините, протекает чердак, но и наконец отошли воды. И все сцены с мужчинами, с которыми Линда взаимодействовала во время беременности – они про её эгоцентризм и неспособность взять себя в руки. Да, страдает вроде бы она, но последствия всегда расхлёбывают другие – начиная неприкрытым хамством работнику с парковки и заканчивая переломом у эмпатичного юноши из отеля; даже муж в кризисный момент возвращается из «свободного плавания», а эпизод с оскорблённым Коннором О’Брайеном косвенно указывает на то, что её первый аборт – от него. Что до загадочной болезни и кормления через зонд – очевидно, что речь идёт о том, что героиня должна соблюдать правильное и полноценное питание вместо повседневных для неё наркотиков и алкоголя. Отсюда и нарастающее чувство вины, и акцентированное выключение девочки из точки съёмки – ведь женщину сводит с ума не сам ребёнок, а пока ещё только идея заболевшего по её вине чада. Ну и чтобы окончательно развеять все сомнения – по приезду в отель Роуз слышит рассказ от A$AP Rocky про технику холотропного дыхания, стимулирующего выработку DMT, вещества, из-за которого мы видим сны. Именно это и заявляет логику сюрреалистического повествования – которое прерывается, когда в кульминации мама рвёт с пуповиной защищающего её от реальности пузыря и наконец исторгает из тела плод. Подвиг для Бернштейн, остающейся за кадром, не меньший, чем для заполняющей его Бирн – и кино, уверен, останется в истории не как манифест за униженных и обездоленных рожениц, а как первая с 70-х трансгрессивная экскурсия внутрь родительской головы, подтирающей реальность метафизическим ластиком.

Забавно, но, похоже, все лучшие «Голодные игры» выйдут после основных фильмов франшизы. Предыдущая часть была образцовым политическим триллером в антиутопическом сеттинге, а эта подкупает кастом и не совсем тривиальным подходом к сюжету. Уверен, что с учётом того, что мы уже и так знаем победителя, ставка будет сделана не на адреналиновый аттракцион, а эффектные драматургические перипетии.

Вот смотрю на первые кадры из «Одиссеи» – и не очень себе представляю, на чем конкретно Нолан собирается выезжать. Гомер с нелинейным нарративом? Зендея в роли Афины? Батальные сцены в постанове человека с самой убогой экшен-хореографией в Голливуде? На последних фильмах (за исключением «Довода») он умело прикрывал все свои слабые стороны за счёт аутентичной почерку темы, а здесь вдруг переключился на фактуру, удовлетворяющую разве что старую склонность к высокому пафосу. Лишь бы за этим стоял новый творческий вызов, а не очередное раздутое после «Оскара» и ярдовских сборов эго.

Чуть не родил от восторга на х/ф «Я бы тебя пнула, если бы могла». У братьев Сэфди неожиданно появилась новая злая и очень талантливая сестра и надавала обоим (одному так точно) ласковых поджопников. Дешифровывать увиденное буду немного позже.

А ещё создатели с большой нежностью относятся к «Сиянию», причём как по линии главного героя, кошмарящего окружающих, так и его фундаментальной невписываемости во внешние респектабельные пространства (но с визитом в персональный «Оверлук» с точно такими же психами, как он?) Словом, презанятнейшая компания.