Александр Гофман

Написал для вас небольшое анаболическое полотно:

Новый фильм Би Ганя закономерно выглядит так, будто его извлекли из головы спящего синефила в обход всем привычным съёмочным технологиям. Мой самый ожидаемый кинотеатральный релиз на сегодняшний день.

Сегодня прямо день для интенсивного массажа наших с вами зрительных рецепторов, или как я включил трейлер «Завещания Анны Ли» и воздел руки к потолку. Тот случай, когда изобразительный масштаб повествования очерчен настолько щедрыми мазками, что хочется верещать во всё горло на зависть распевающим в фильме героиням. Вышел на стадию религиозного благоговения перед проектом.

Уж не знаю, кого как, а меня трейлер «Отражения в мёртвом алмазе» погружает в глубочайшую экстатическую оторопь. Как будто создатели, переводя низкие жанры на язык высокой визуальной культуры, забрались на прежде недосягаемую для мейнстримового постмодернизма высоту. Страшно завидую тем, кто смотрел его на больших экранах на Берлинском кинофестивале.

Немного, знаете, напоминает х/ф The Disaster Artist, только с мелодраматическим уклоном – да и сочувствия и любви к Керру и его подружке у Сэфди, несмотря ни на что, ничуть не меньше, чем у всех людей с сердцем по отношению к Томми Вайсо. Спортивные карьеры уходят и приходят, а любовь и дружба это навсегда; не бог весть какое откровение, однако и этого оказалось достаточно, чтобы превратить топорный байопик со Скалой в неожиданно трогательное кино.

​«Фантазм» также занимал одно из центральных мест среди той классики, о которой я знал ещё со школы, но всё никак не мог посмотреть. Для конца 70-х это не то чтобы откровение в развитии иносказательного сюжета о подростковом проживании утраты – несмотря на сновидческую, галлюцинаторную атмосферу, довольно быстро становится очевидно, что и Верзила с угрожающе выдвинутой челюстью, и портал с инопланетными карликами олицетворяют, соответственно, фантазмы глубоко травмированного сознания. Мы всё это, конечно, уже видели – у Поланского, Хела Харви, Николаса Роуга и других мастеров авторского хоррора. Но в том-то и заключается феномен (забыл, кстати, упомянуть Ардженто!) Коскарелли – он один из немногих действовал на стыке коммерческого упражнения и индивидуальной рефлексии над жанром; да, его образный ряд местами опирался на уже существующее культурное наследие, но твёрдо цементировал фабулу и преображал действие в уникальный визионерский аттракцион. С точки зрения арт-дизайна – это грандиозная работа, барочная, гипнотическая красота, заботливо обволакивающая как плохо стыкующийся с ритмом сюжет, так и явно не вытягивающих типажи артистов. Тут вам и вступительная сцена секса, в которой мужчина «кончил перед кончиной» задолго до «Основного инстинкта», и выразительно обмочившийся обезображенный труп, и сцена с насекомым, большую часть которого мы самостоятельно дорисовываем в голове, и находка с пороховым молотом (!), и субъективный план от лица знаменитой леветирующей сферы. У тех синефилов, которые росли на «Фантазме», определённо было счастливое детство.

​Продолжая свой небольшой хоррорфест, нагнал и «Спящий лагерь». Можно сказать, что по меркам грошового ($350.тыс) бюджета кино выглядит прилично, но, во-первых, за пять лет до этого за эти же деньги был снят «Фантазм» (но об этом позднее), а, во-вторых, визуальная эстетика в основном сфокусирована на выплесках разгоняющего динамику физиологического гротеска. Обваривание повара-педофила, выползающие из трупов водяные змеи, убийство при помощи запертого туалета и пчелиного улья, классическое для жанра слэшера убийство в душе – да, в первую очередь ставка делается на череду шокеров, а не саспенс, но за последний отдувается подспудное повествовательное ядро фильма. В какой-то момент мы видим флешбэк в духе «Подставного тела» Де Пальмы (тот, что с двумя отцами), когда становится понятно, что режиссёр ещё с пролога противопоставляет гормональным подростковым визгам некий душераздирающий внутренний текст. Так вот финальный кадр, в котором текст окончательно превращается в трагический контекст происходящего в кадре – одна из самых эффектных развязок в истории жанра; дабы не спойлерить, скажу лишь, что если бы А24 с их культивированием травмированной идентичности выдали сегодня нечто похожее, пресса мгновенно окрестила бы увиденное хоррором года. Тогда этот ход был спрятан внутри, казалось бы, бульварного жанра и (за исключением главной роли) разыгран актёрами из академии, основанной учениками учеников Томми Вайсо, но именно он позволил «Лагерю» не просто не затеряться в своей эпохе, а вполне себе благородно состариться.

​А ещё обнаружил то, что и так давно подозревал – мой детский просмотр «Пятницы 13-й» был не более чем примером персонального эффекта Манделы; какие-то части (и, само собой, ремейк от Ниспела) я, конечно, смотрел, но в них уже орудовал Джейсон, поэтому, выходит, что с прославленным оригиналом я познакомился только сейчас. Кто знаком с историей создания, для того неудивительно, что фактически это тот же «Хэллоуин», где на смену карпентеровской атмосфере пришли чисто коммерческие атрибуты молодёжного эксплуатейшена – едва ли не ключевой сценой «Пятницы» стал секс молодого и накуренного Кевина Бэйкона с самой красивой девушкой фильма и следующая буквально встык за этим расплата (причём ладно Кевин – но вошедший в искажённое от страха девичье лицо топор наверняка снился ещё не одному поколению американских зрителей). Есть вроде бы необязательные, но очень подробные сцены по типу убийства змеи – её Савини, работавший над гримом, оставил просто потому, что пресмыкающееся имело глупость потревожить группу на съёмках; однако впоследствии и змея, и вторгнувшийся в лагерь местный дурачок работают на идею того, как главные герои отвергают все дурные предзнаменования и фактически сами сдаются в руки преследующему их убийце. Сама же убийца – мать, лишившаяся сына из-за того, что когда-то двое приглядывающих за ним вожатых решили потрахаться – воплощает наиболее моралистическую разновидность слэшерного тропа воздаяния за плотский грех; так, основной живительный импульс в коммерческих хоррорах тех лет начинает содержать в себе ещё и противоестественный деструктивный заряд – что подкреплялось опороченной культурой детей цветов, а затем и эпидемией СПИДА. Однако, на мой взгляд, экранная репрезентация подобного тропа в лице Бетси Палмер – одно из наиболее уязвимых мест фильма. Сама идея с инвертированным шоустоппером из «Психо» (когда мать воображает себя погибшим сыном, а не наоборот) любопытна, но решена уж слишком прямолинейно, а её финальная драка с последней выжившей, в ходе которой её трижды оглушили и трижды позволили заново развить конфронтацию, сегодня смотрится как отвалившийся кусок из пародий Абрахмса или Цукера. В детстве, наверное, для меня бы весь фильм создавал уровень напряжения, эквивалентной уже хрестоматийному эпизоду на лодке, но несколько раз веслом по голове прилетело даже сейчас.

С Инглундом наконец-то рассчитались за наше коллективное счастливое детство. С большим опозданием, конечно, но лучшего дня, чем вчера, было просто не найти. Всё-таки иногда тыквы превращаются в кареты!

Ещё обратил внимание, что амбивалентный финальный кадр совершенно не клеится с материалом – ни как приглашение к продолжению, ни как игра со зрительским воображением. Почитал, оказывается, оригинальный сценарий должен был выдавать за убийцу не куклу, а владеющего ею мальчика – отдельные куски (с прожаркой доктора, например) даже смонтированы в соответствии с этой логикой, но пойти до конца создателям, видимо, яиц не хватило. А жаль! Для конца 80-х весь коммерческий сектор нехило бы от такого перетряхнуло – и отсылки к «Сиянию» сразу бы заиграли новыми красками.

​Закрывал тут несколько пробелов по классическим хоррорам, дошёл (впервые!) до оригинальных «Детских игр», запустивших повальное шествие куклы Чаки. Сюжетно, монтажно, актёрски, нарративно – это типичная коммерческая поделка конца 80-х: большинство решений, обслуживающих фабулу, безбожно устарели, сам Чаки – скованная эпохой уродливая аниматроника, да и история про серийного убийцу и вудуистские переселения душ, откровенно говоря, сегодня мало вдохновляет. Но мы помним, что каждый культовый хоррор – выражение укоренившегося в массовом сознании страха, и довольно забавно, что в сердцевине страшилки про куклу-убийцу гнездится остроумный антиконсюмеристский манифест. Ведь дети 80-х были повально увлечены дорогущими антропоморфными игрушками – и линия мальчика, прощающегося в кульминации со своим кровожадным другом, это на самом деле линия борьбы преходящих (приобретённых) и вечных (семейных) ценностей. Ещё одна подспудная фобия – страх безотцовщины (сценарист «Игр» Манчини вырос без отца и подвергался травле из-за своей гомосексуальности), так что матери-одиночке на помощь очень быстро приходит бравый детектив-красавчик из пролога, и все вместе в финале образуют символическую нуклеарную семью. Не Тоуб Хупер, конечно, но и не худший способ отвадить детишек от прилавков и вновь заставить полюбить теснившихся за ними родителей.

Ничто так не бодрит с утра, как выражение лица твоего работодателя перед тем, как пятница превратится в ещё один четверг. С Хэллоуином, родные мои.