Александр Гофман

​Так вот, что касается х/ф Roofman. Это далеко не лучшая работа Сиенфрэнса, нет – скажем, в парных сценах со Стэнфилдом видно, кто тут большой артист, а кто Ченнинг Татум, плюс многовато инфантильной квазифилософии про эффект бабочки, да и под занавес режиссёр никак не может удержаться от душераздирающего плана с улетающим в небо рождественским шариком. Однако режиссёр действует сообразно герою – и смотрит на мир незамутнённым, мальчишеским взглядом. Ведь это не комедия про очередного доморощенного робина гуда, а трагедия большого ребёнка, так и не сумевшего повзрослеть и хоть как-то перестроиться под взрослый мир. Перед тем, как получить липовые документы, он слышит от лучшего друга, что никакой не преступник – ведь в нём нет необходимых для профессии холода и расчёта. Сложно придумать более исчерпывающую характеристику – ведь дети почти всегда нерасчётливы и импульсивны. Просто этот ещё и вундеркинд – но даже когда он сбегает из тюрьмы, то оказывается, обратите внимание, в магазине игрушек: выжить там Джеффри вновь помогают не сноровка, а детская непосредственность. «Просто нафантазируйте, что вы живёте на пляже» – вот он и фантазирует. В фильме есть романтическая арка с персонажем Кирстен Данст, но их отношения скорее платонического характера – именно она тащит его после первого свидания в постель, после которого наш герой, как и в первом браке, больше всего привязывается к детям. Когда же надо растопить так долго не поддающийся лёд её второй дочери в обход всех базовых рациональных материнских установок – он без промедления жмёт на педаль газа. В конечном счёте даже ограбления и вытекающие из них безрассудные траты – не из желания купить любовь, а выразить её во всю необъятную ширь своей наивной, чистой души; ведь если бы дети могли выбирать для своих сверстников подарки, они бы тоже дарили не конструктор, а самые дорогие видеоигры и велосипеды. Сиенфрэнс мог бы всё испортить, углубившись, к примеру, в психоаналитическую трактовку человека, привыкшего забираться в окно дома, двери которого для него и без того всегда открыты – но он, как режиссёр, держит такт и предпочитает на мгновение и сам превратиться в его сверстника, мужественно не отводя взгляд даже в момент с вышеупомянутым пошлым штампом про рождественский шарик. Вот уж кто точно, минуя все окна и двери, нагло вторгается с крыши прямо в наши сердца; пусть, как и Джеффри, повторит это хоть ещё сорок пять раз.

А вот Сиенфрэнс не подвёл – и отпустил из соседнего зала с по-настоящему грустными пёсьими глазами. Жаль, что его сейчас обсуждает полтора землекопа.

Должен сообщить, что мощно распиаренный хоррор про собачку и призраков продержал меня в довольно унизительном положении Хатико; в том смысле, что весь сеанс сидишь и ждёшь, когда же начнётся хорошее кино, а оно всё не приходит и не приходит, не приходит, сука, и не приходит.

Думаю, что если бы на месте Кончаловского оказался кто-нибудь другой, то он бы потом так и улыбался всю оставшуюся жизнь.

​А ещё на примере Сирила хорошо видно, как сценаристы задают поначалу вроде бы традиционно одномерному антагонисту необходимый объем. Если в первом сезоне им руководило привитое режимом честолюбие, то во втором преобразила любовь – но не в арке с Дедрой, как сперва можно подумать, а в сюжете с внедрением к горманцам; одна пощёчина – и весь невысказанный романтический бэкграунд прорывается на поверхность. Причём на временном промежутке преобразование характера происходит и через внешние метаморфозы – от аккуратно уложенных волоска к волоску причёске к символизирующей неповиновение растрёпанной шевелюре. Ну и трагический финал – когда характер определяет не решимость, а сомнение, не поступок, а то, чего он так и не сделал; потому что даже имперские бюрократы во вселенной «Андора» не статичны в исповедуемых принципах и идеалах. «Who are you?» – именно этот вопрос висит в воздухе в последней сцене с его участием и полностью выражает как сверхидею конкретного персонажа, так и всего сериала в целом. Иначе говоря, мы буквально осязаем, чувствуем мир, из которого пришёл Сирил – деталь, недоступная ни одной из полнометражных частей «Звёздных войн»: поначалу из-за нехватки хронометража (и оттого участники классической трилогии настолько архетипичны), потом – из-за в целом сильно просевшей драматургической экспозиции.

​Досмотрел «Андор». Собственно, к тому, что я писал про первый сезон, могу лишь присовокупить сразу несколько превосходных степеней: преимущественно разговорный триллер обрёл дополнительное эпическое измерение (см. четырежды раздробленную повествовательную структуру) и подарил нам лучшие «Звёздные войны» примерно с тех пор, когда всем заправлял молодой Лукас. А ещё стало окончательно ясно, что сериал – про взаимодействие глобального метанарратива и формирующего его маленького человека: в том смысле, что все главные герои так или иначе жаждут стать частью большой истории, но не всегда хотят укладываться в её написание безропотной закорючкой или бесславно сливающейся с текстом запятой. «Стать частью чего-то большего» – абстрактная, космически несоразмерная для человеческого мышления идея, и именно это несоответствие настолько остро отзывается в зрительских сердцах; отзывается, потому что апеллирует не к далёкой-далёкой Галактике, а к до боли знакомой, постоянно перемешивающей свет и тьму современной действительности. Одна из самых пронзительных линий – про пару активно выслуживающихся конформистов, Сирила и Дедру, слишком поздно осознавших, что они, возможно, не на своём месте. Или ещё одно романтическое ответвление – с Кассианом и Бикс: союз, трагически обречённый в силу образовавших его мировоззренческих принципов и ориентиров. «Сенат по сравнению с этим цветочки», – бросает измученная Мон Мотма на одном из первых заседаний Альянса в финале, как бы дополнительно подчёркивая, что в героя или злодея человека превращает не индивидуальная воля, а инкорпорирующая её среда; что, в конце концов, от иных варварских повстанческих директив до авторитарного имперского режима, от Энакина – до Дарта Вейдера пролегает один нерешительный шаг. Да пребудет с нами сила, чтобы эта киновселенная хотя бы ещё раз сумела настолько меня потрясти.

Мы запускаем новый цикл, посвящённый мировому хоррору – и начать решили с «Ада каннибалов», впервые предъявившего шокированному зрителю формат found footage «Ад» приобрел скандальную известность благодаря шокирующему натурализму – в год выхода его запретили в большинстве стран из-за факта подтверждённых убийств животных на площадке, а в Италии создателя какое-то время обвиняли в том, что несколько членов съёмочной группы якобы были брошены на алтарь амбициозного художественного замысла. Но как бы там ни было, автор изначально не планировал влезать на территорию дремучего эксплуатейшна, повально заполонившего рынок к концу 70-х. По части киноязыка фильм вошёл в историю как пионер революционного формата found footage, а все ужасы, которыми наполнил своё детище Руджеро Деодато, легли в основу провокационного этического базиса. Центральный вопрос, которым задаётся режиссёр – «А кто здесь на самом деле каннибал?». По сюжету группа американских документалистов, прибыв в Амазонку, ведут себя откровенно снисходительно по отношению к местному племени, утверждая свою гегемонию через демонстративные нарушения их ритуалов и обычаев, со временем и вовсе опустившись до уровня дикарей, рядом с которыми не сильно просвещённые туземцы начинают выглядеть образцом доброты и рассудительности (переломным моментом становится изнасилование беспомощной островитянки). Т. е. прежде всего ставится проблема о легитимности цивилизационного статуса западноевропейских «развитых сообществ» по отношению к архаичным замкнутым культурам, а позже вскрываются (пусть и в несколько утрированном виде) внутренние механизмы колониальной экспансии – темы, до сих пор неудобные как для Америки, так и для целого ряда других европейских стран, позже широко освещаемые в самых разных областях (вспомним хотя бы «Ружья, микробы и сталь» Даймонда). Уже одно это приподнимает «Ад каннибалов» над той нишей, которую он занял среди любителей расчленёнки в экзотических локациях; собственно, позже эту формулу довёл до чистой сатиры Элай Рот (см. «Зелёный ад»), но лента Деодато, конечно, даже сегодня производит несравненно более сильноевпечатление. #Хорроры#Разбор

Старался, чтобы читалось повкуснее:

Все мы иногда хотим побыть таким котом.

Совсем не ожидал, что второй сезон «Андора» уже к третьему эпизоду настолько раскачается, что выдаст ещё одну душераздирающую телевизионную свадьбу, близкую по уровню к «Игре престолов» и «Наследникам». Состояние в финале чисто как у Мон Мотмы после нескольких дерзких сильноалкогольных шотов – когда ноги вроде бы уже не слушаются, а ты продолжаешь отчаянно требовать добавки. Специально откладывал сиквел, чтобы посмаковать его при каком-нибудь особом случае, но едва ли я теперь нормально засну раньше, чем переживу кульминацию.

Всем мы помним, до каких неизъяснимых степеней был велик Аль Пачино в финальной сцене первого «Крёстного отца», но иногда позволяли себе забывать, сколько дополнительного надлома привносила в неё не менее великая Дайан Китон. Как и во всю франшизу. Как и во все главные шедевры Вуди Аллена. Как и в весь минувший золотой кинематографический век. Светлая память.

Ноэ, оказывается, выдал очередной одухотворяющий эпилептический припадок на новый трек The Weeknd. Советую отыскать самую жирную диагональ для просмотра. https://youtu.be/-wTr3bTbVO8