ПРОСТРАНСТВО ТИШИНЫ

Первое воплощение «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Богом… Всё через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть». — Ин. 1:1, 3 Опираясь на мудрость францисканского богословия, отец Ричард Рор пишет, что Воплощение начинается прежде всего с рождения космоса, задолго до рождения Иисуса: Что делал Бог в те первые мгновения творения? Был ли Бог совершенно невидим до начала Вселенной? Существует ли вообще такое понятие, как «до»? Почему Бог вообще сотворил мир? Какова была цель творения? Является ли сама Вселенная вечной, или же она, как и Иисус, есть творение во времени, каким мы его знаем? Признаем: мы, вероятно, никогда не узнаем ни «как», ни даже «когда» произошло творение. Но вопрос, на который религия прежде всего пытается ответить, — это вопрос «зачем». Есть ли какие-то основания говорить, зачем Бог сотворил небо и землю? Что было у Бога на сердце? Было ли в этом какое-то божественное намерение или цель — или же нам вовсе не нужен Творец-Бог, чтобы объяснить существование Вселенной? Большинство вечных традиций мудрости предлагали свои ответы, и обычно они звучат примерно так: всё, что существует в материальной форме, есть порождение некоего Первоисточника, который изначально существовал только как Дух. Этот бесконечный Первоисточник каким-то образом излил Себя в конечные, видимые формы, сотворив всё — от камней и воды до растений, живых организмов, животных и человека. Это самооткровение Того, Кого мы называем Богом, в физическом творении было первым Воплощением (общее обозначение любого «облечения духа в плоть»), задолго до личного, второго Воплощения, которое христиане связывают с Иисусом. Когда христиане слышат слово «воплощение», большинство из нас думает о рождении Иисуса, Который личным образом явил радикальное единство Бога с человечеством. Но я хочу предложить мысль о том, что первым Воплощением был момент, описанный в первой главе Книги Бытия, когда Бог вступил в единство с физической Вселенной и стал светом внутри всего сущего. Именно поэтому, как мне кажется, свет становится темой первого дня творения. Таким образом, Воплощение — это не только «Бог, ставший Иисусом». Это событие гораздо более широкое, и потому Иоанн прежде всего говорит о присутствии Бога в общем слове «плоть» (Ин. 1:14). Иоанн говорит о всеобъемлющем Христе, Которого мы продолжаем встречать в других людях, в горе, в былинке травы или в скворце. «Христос» — это имя первообраза, изначального Замысла (Логоса, или Слова), через Которого «всё начало быть, и без Него ничто не начало быть» (Ин. 1:3). Такое видение переосмыслило, оживило и расширило мою собственную веру, и, как мне кажется, именно в этом может заключаться уникальный вклад христианства среди религий мира.

Проект «Мир всем» просит поддержки антивоенному духовенству из России и Беларуси перед Рождеством Проект «Мир всем» третий год поддерживает антивоенных российских и беларусских священнослужителей, которые из-за своей позиции остались без средств к существованию. Сегодня проект ежемесячно помогает более 30 священнослужителям и их семьям оплачивать жильё, еду, лекарства и заботиться о детях. Однако после признания «Мир всем» нежелательной организацией на территории России финансовая ситуация проекта стала критической: поток пожертвований почти иссяк, и на банковском счёте осталось всего 870 евро. Для обеспечения помощи подопечным на декабрь и январь проекту необходимо собрать 4000 евро регулярными платежами. Поддержать антивоенное духовенство можно следующими способами: Перевод по банковским реквизитам: Friede Allen e.V. IBAN: DE61 4306 0967 135 7538 00 0 BIC: GENODEM1GLS Bank: GLS Gemeinschaftsbank eG Адрес банка: Christstraße 9, 44789 Bochum, Germany C зарубежных карт: Подписаться на ежемесячные пожертвования на нашем сайте: https://www.mir-vsem.info/donate Wise: https://wise.com/pay/business/friedeallenev PayPal: https://paypal.me/friedeallen GoFundMe: https://www.gofundme.com/f/4amej-peace-unto-all-help-for-antiwar-clergy Patreon (ежемесячная поддержка):https://www.patreon.com/PeaceUponAll В криптовалюте (это анонимно и безопасно): USDT (TRC20): TRzrvnVUZsDzWkC8U6SGTMBoizMhnidJCV Bitcoin (BTC): 1FSqTy1ASQJfQRCtNr3vWWmUjPCYHEYHEX Ethereum (ETH): 0x865538644BC68B0EDEDF0c590581AD1dAB12bd7f «Мир всем» просит поделиться данной информацией, чтобы как можно больше людей узнали о нужде священников и их семей. #православные#россия

Правомерное и радикальное изумление Ричард Рор настаивает, что мы по-настоящему расцветаем тогда, когда понимаем своё подлинное место в космическом порядке: Наша обычная жизнь обретает необычайную значимость, когда мы принимаем, что она связана с чем-то гораздо большим. Наша боль — это соучастие в искупительном страдании Бога, а наша творческая способность — это Божья страсть к миру. Мне не нужно быть всей пьесой целиком или даже понимать весь сценарий. Достаточно знать, что я избран быть одним из актёров на сцене и сыграть свою роль настолько хорошо, насколько могу. Слово «катастрофа» происходит от латинского слова, означающего «быть оторванным от звёзд». Звёзды представляли собой великую и универсальную историю. Наша жизнь чаще всего становится катастрофой, если мы не живём под этими звёздами. Когда мы ощущаем, что наша маленькая история является частью великой истории, мы в глубине своей становимся умиротворёнными. Ни психология, ни терапия не способны дать нам такую космологию; я убеждён, что это может сделать лишь подлинная религия. Раввин Абрахам Джошуа Хешель (на фото. 1907–1972), известный своим пророческим служением справедливости, также являл собой приверженность «радикальному изумлению»: Мир предстает передо мной двумя способами. Мир как вещь, которой я владею, и мир как тайна, с которой я встречаюсь. То, чем я владею, — ничтожно; то, с чем я встречаюсь, — возвышенно…. Мы манипулируем тем, что доступно на поверхности мира; но мы также должны стоять в благоговении перед тайной мира. Мы объективируем Бытие, но мы также присутствуем перед Бытием в удивлении, в радикальном изумлении. Всё, что у нас есть, — это чувство благоговения и радикального изумления перед тайной, которая превосходит нашу способность её постичь…. Благоговение — это больше, чем эмоция; это способ понимания, прозрение смысла, превосходящего нас самих. Начало благоговения — в удивлении, а начало мудрости — в благоговении. Благоговение — это интуиция достоинства всего сущего, осознание того, что вещи не только являются тем, чем они являются, но и, пусть даже отдалённо, указывают на нечто высшее. Благоговение — это чувство… тайны, лежащей по ту сторону всех вещей. Оно позволяет нам… распознавать в малом начало бесконечной значимости, ощущать предельное в обыденном и простом; чувствовать в стремительности преходящего — неподвижность вечного. То, что мы не в силах постичь анализом, мы осознаём в благоговении. Вера — это не убеждение, не согласие с неким утверждением; вера — это привязанность к трансцендентному, к смыслу за пределами тайны. Знание питается любопытством; мудрость питается благоговением. Благоговение предшествует вере; оно — корень веры. Мы должны быть ведомы благоговением, чтобы быть достойными веры. Утратьте чувство благоговения, позвольте самодовольству ослабить вашу способность к почитанию — и вселенная станет для вас рынком. Потеря благоговения есть уклонение от прозрения. Возвращение к почтению — первое и необходимое условие возрождения мудрости, открытия мира как намёка на Бога.

Благоговение перед реальностью Земля так насыщена божественной возможностью, что удивительно, как мы можем идти куда-либо, не разбивая колени о алтари. — Барбара Браун Тейлор, «Алтарь в мире» Барбара Браун Тейлор (на фото) пишет о смирении, необходимом для того, чтобы пережить благоговение перед окружающим нас миром: Согласно классическому философу Полу Вудраффу, благоговение — это добродетель, которая удерживает человека от попыток вести себя как бог. «Забыть, что ты всего лишь человек, — говорит он, — вообразить, что ты можешь действовать как бог, — это и есть противоположность благоговения» [1]. Хотя большинство из нас живёт в культуре, которая почитает деньги, почитает власть, почитает образование и религию, Вудрафф утверждает, что подлинное благоговение не может быть обращено ни к чему из того, что человек способен создать или контролировать собственными силами. По своему определению, говорит он, благоговение — это признание чего-то большего, чем собственное «я», — того, что выходит за пределы человеческого творения или управления, что превосходит полное человеческое понимание. Бог, безусловно, отвечает этим критериям, но им соответствуют также рождение, смерть, сексуальность, природа, истина, справедливость и мудрость… Благоговение замирает в изумлении перед чем-то — тем, что умаляет собственное «я», что позволяет человеку ощутить всю меру своих пределов, — чтобы мы могли начать смотреть друг на друга с тем же благоговением. Неблагоговейная душа, неспособная испытывать трепет перед тем, что превосходит её саму, столь же неспособна испытывать уважение к тому, что она считает ниже себя [2]. Писательница Виктория Лорц описывает, как более медленный ритм жизни позволяет нам переживать благоговение перед миром природы и перед другими: Благоговение медленно и осознанно. Оно позволяет трепету наполнить лёгкие и вызвать слёзы на глазах, наполняя кровь дополнительным кислородом и энергией. Странствовать с благоговением — значит смотреть на мир смягчённым взглядом, который больше не воспринимает других как объекты красоты или пользы. Благоговение позволяет созерцать деревья, воды и крошечных муравьёв как отдельные существа… Ты признаёшь их как личности, столь же озабоченные собственным выживанием и радостью жизни, как ты — своей. Они столь же важны для своих связей, как ты — для своих. Джон О’Донохью, кельтский поэт, философ и священник, написал книгу (в обоих смыслах этого слова) об Anam Cara, или «друзьях души»… Он говорит: «Благоговение дарует достоинство, и лишь в свете достоинства становится видимой красота и тайна личности» [3]. То же самое относится и к видению достоинства дерева, места или даже самого себя… Даже если поначалу ты не способен вызвать в себе такое почтительное уважение к существам, не являющимся людьми, само намерение принять позицию благоговения создаёт пространство для отношений. А это, в свою очередь, создаёт пространство для присутствия святого. По словам О’Донохью: «То, что ты встречаешь, распознаёшь или открываешь, в значительной степени зависит от качества твоего подхода… Когда мы подходим с благоговением, великие вещи решаются подойти к нам».

Созерцание и благоговейный трепет «Бог — это мудрость каждой жизни, глубокое погружение в чистый источник, жила и мышца нравственной ответственности, община блага, но всегда — больше. Описания простираются так далеко, как только могут, к Богу вселенной, а затем, словно слишком натянутая резинка, обрываются — и мы остаёмся перед тишиной тайны и благоговейного трепета». — Барбара Холмс, «Освобождение и космос» Отец Ричард размышляет о том, как созерцательная практика углубляет нашу способность переживать благоговение и изумление: Мгновения благоговейного трепета и изумления — единственно прочное основание всего религиозного чувства и всего духовного пути. Взгляните, к примеру, на повествование об Исходе: всё начинается с убийцы (Моисея), бегущего от закона, который встречает парадоксальный куст, «горящий и не сгорающий». Поражённый благоговением, Моисей снимает обувь, и сама земля под его ногами становится «землёй святой» (см. Исх. 3:2–6), потому что он встретил «Сущее Само по Себе» (Исх. 3:14). Этот рассказ раскрывает классический образец, который в различных формах повторяется в жизни и языке всех мистиков мира. Обычно мы закрыты для благоговейного трепета — так же, как закрыты для великой любви и великого страдания. Начальные этапы созерцания во многом состоят в том, чтобы распознать эти преграды и освободиться от них, осознав бессознательный резервуар ожиданий, предположений и убеждений, в который мы уже погружены. Если мы не видим, чем наполнен наш внутренний резервуар, мы будем воспринимать все новые встречи и переживания по тем же старым схемам — и тогда никогда не произойдёт ничего нового. Новая идея, удерживаемая старым «я», на самом деле не является новой; тогда как даже старая идея, принятая новым «я», вскоре становится свежей и живительной. Созерцание наполняет наш резервуар чистой, прозрачной водой, позволяя нам встречать опыт, освобождёнными от прежних шаблонов. Вот ошибка, которую мы все совершаем во встречах с реальностью — как приятной, так и болезненной. Мы не осознаём, что не человек или событие перед нами само по себе сделали нас гневными или испуганными — или, наоборот, вдохновлёнными и воодушевлёнными. В лучшем случае это лишь частично верно. Если вид прекрасного воздушного шара в небе сделал нас радостными, то потому, что мы уже были расположены к радости. Шар лишь стал поводом. То, как мы видим, в значительной мере определяет, что именно мы видим — и принесёт ли это нам радость или заставит отстраниться с эмоционально скупой и сопротивляющейся реакцией. Не отрицая объективной внешней реальности, следует признать: то, что мы способны увидеть и к чему предрасположены во внешнем мире, является зеркальным отражением нашего внутреннего мира и состояния сознания в данный момент. Чаще всего мы вовсе не видим, а просто движемся на «автопилоте». Похоже, что мы, люди, — двусторонние зеркала, отражающие одновременно и внутренний, и внешний миры. Мы проецируем себя на внешние вещи, и эти же вещи отражают нам обратно нашу собственную, разворачивающуюся идентичность. Зеркальность — это способ видения созерцателей: не «субъект — объект», а «субъект — субъект».

Позволь своему изумлению странствовать Старейшина и пастор на покое Уэс Гранберг-Майклсон рассматривает трепет и изумление как ресурсы, способные вдохновить нас тогда, когда мы приходим к пределу собственного знания: Когда твоя рациональная уверенность рушится — а это, разумеется, неизбежно, — обрати внимание на то, куда устремляется твоя душа, цельный и объединяющий центр твоего существа. К чему тебя тянет? О чём ты тоскуешь? Что приносит тебе радость? Что пробуждает твоё любопытство? Думаю, ты обнаружишь, что тебя влечёт к манящему опыту сопричастности… Вероятно, это будет сопричастность не только с людьми, но и с сотворённым миром, где переживания трепета и трансцендентности встречают тебя в богослужении, музыке, искусстве и духовных практиках, открывающих новое внутреннее переживание и раскрывающих твоё сокровенное «я» к присутствию Бога. Тех, кого называют мистиками, почти всегда отличает глубокое, интимное чувство связи с сотворённым миром. Нередко оно проявляется с поразительной конкретностью — как размышление о камне или видение орешка у Юлианы Нориджской. Поскольку мистики постигают взаимосвязанность всего сущего, они воспринимают присутствие Бога как нераздельно слитое со всем творением. Созерцание радикально углубляет ощущение Божьего присутствия в мире… Но чтобы участвовать в этом понимании взаимосвязанности, вовсе не обязательно быть Юлианой Нориджской или Томасом Мертоном. Пути, открывающие этот опыт, будут различны в зависимости от обстоятельств твоей жизни и её истории. Однако в тумане интеллектуальной неопределённости и сомнения ты, скорее всего, будешь тянуться к переживаниям, связанным с природой, которые рождают трансцендентный трепет… Ты обнаружишь источники вдохновения и изумления, выходящие за пределы и вглубь простого рационального познания. Возможно, время твоих странствий приведёт тебя в дикие места — в поход по горам, когда, перевалив через хребет, ты застынешь в благоговейном изумлении перед мерцающим альпийским озером, отражающим заснеженную вершину, словно зеркало. А может быть, ты встретишь светлячка в сумерках у себя во дворе, когда этот крошечный внезапный огонёк вспыхнет, поднимется и опустится тебе на руку. В простых и неожиданных мгновениях эпифании ты ощутишь, что связан с творением так, что это минует твой самозащитный, занятый, рациональный ум. Твоя задача? Быть внимательным. Позволь своему изумлению странствовать. Гранберг-Майклсон делится в дневниковой записи своих двадцатых годов тем, как его тронула красота творения: Всякий раз, когда человек приходит в благоговейный трепет перед красотой творения, его касается Бог. Бог — Творец и самой красоты, и тех внутренних чувств, которые волнуют душу. Вдохновение, которое мы переживаем в присутствии красоты, заставляет нас выходить за пределы самих себя, и в этом — свидетельство присутствия Бога в мире. Независимо от наших интеллектуальных представлений о Боге, когда человек выходит за пределы себя, за пределы сосредоточенности на собственном существовании, и признаёт величие Иного, тогда внутренний порыв поклоняться и благоговеть перед этой красотой означает, что Бог приводит его к Богу.

На молитвенном завтраке в Европарламенте встретились с принцем Николасом Лихтенштейнским. Поговорили несколько минут. Рассказал о своем служении. Дал ему свою визитку. Он сказал, что обязательно отпишет. И прислал сегодня достаточно подробное письмо! Вот что значит аристократ.

Открыты ли мы благоговению? «Корни высших прозрений находятся… на уровне изумления и радикального удивления, в глубине благоговения, в нашей чувствительности к тайне». — Авраам Йошуа Хешель, «Бог в поисках человека» Ричард Рор учит, что благоговение — это фундаментальный духовный опыт, который сохраняет нашу открытость тайне Бога: Я убеждён, что базовая, первичная, основополагающая духовная интуиция — это мгновение благоговения и изумления. Мы говорим: «Боже, как это прекрасно!» Почему мы так часто в такие моменты произносим слово «Бог»? Думаю, потому что это распознавание того, что перед нами — божественный момент. Мы каким-то образом осознаём: нечто слишком хорошо, слишком верно, слишком уместно, слишком своевременно. Когда в нашей жизни отсутствуют благоговение и изумление, мы начинаем строить религию на законах и ритуалах, пытаясь искусственно произвести хоть какое-то чувство благоговения. Иногда это, пожалуй, срабатывает. Мне кажется, что у людей, живущих с открытостью к благоговению и изумлению, гораздо больше шансов встретить Святое, чем у тех, кто ходит в церковь, но не живёт в открытости. Мы почти приручаем Святое, делая его обыденным. Я боюсь, что именно это происходит из-за того, как мы ритуализируем богослужение. Я вижу, как люди приходят в церковь день за днём, не ожидая ничего нового или иного. Даже если что-то новое или иное происходит, они встраивают это в свои старые рамки. Их позиция словно такова: «Я не позволю себе быть поражённым благоговением». С таким сопротивлением новому, реальному и удивительному мы, думаю, далеко не продвинемся. Возможно, поэтому Бог допускает, чтобы многие наши великие отношения начинались с некоего рода влюблённости в другого человека — и я имею в виду не только сексуальную влюблённость, но всякое глубокое восхищение или признание. Это позволяет нам занять место ученика и учащегося. Если мы никогда этого не делаем, ничего нового не произойдёт. Думаю, русский писатель Александр Солженицын понимал это, когда писал: «Западная система в её нынешнем состоянии духовного истощения не выглядит привлекательной». Это точное суждение. Западный ум почти отказывается от благоговения. Он замечает лишь то, что неверно, и, кажется, утратил способность радоваться тому, что по-прежнему хорошо, истинно и прекрасно. Самый верный выход из этой ловушки — через новое воображение и новую космологию, которые часто рождаются из позитивного опыта Бога. Образование, решение проблем и жёсткая идеология сами по себе в конечном счёте недостаточны, чтобы породить космическую надежду и смысл. Это способна сделать лишь великая религия — вероятно, поэтому Иисус посвятил так много Своего служения реформированию религии. Здоровая религия, всегда оставляющая место Тайне, дарует нам фундаментальное чувство благоговения. Она вновь очаровывает иначе пустую вселенную. Она даёт людям универсальное благоговейное отношение ко всему сущему. Лишь с таким благоговением мы обретаем уверенность и целостность. Лишь тогда мир становится безопасным домом. И тогда мы можем увидеть отражение Божественного образа в человеке, в животном, во всём природном мире — который отныне становится по своей сути «сверхъестественным».

В Евангелиях — две разные истории Рождества. У Матфея — мудрецы и бегство в Египет, у Луки — пастухи и ангельская песнь. Почему они так отличаются? Нужно ли пытаться «склеить» их в один сюжет — или каждая сама по себе говорит о Христе что-то важное? Приглашаем на рождественскую лекцию профессора Андрея Десницкого о смыслах, контрастах и неожиданных деталях двух библейских рассказов, которые мы привыкли считать одним. Когда: 21 декабря, воскресенье в 14:00 Где: Первый этаж Реформатской церкви в Старой Риге (Mārstaļu iela 10) Сколько: Бесплатно (пожертвования приветствуются) Язык: Русский Как узнать подробности: тел 20011100

Стать светом для других Тёмная ночь души — это глубоко личный опыт, который одновременно имеет далеко идущие последствия для того, как мы взаимодействуем с другими. Джеймс Финли размышляет о том, как тёмная ночь может преобразить нашу человечность: [Тёмная ночь] обладает качеством обострённой эмпатии, обострённого сострадания, обострённого присутствия… Иоанн Креста был известен своей чуткостью к бедным и больным. Он также был известен своим состраданием. Один из братов пишет в их общинном дневнике: «Когда мы по воскресеньям отправляемся на небольшие прогулки группами, мы всегда надеемся, что к нам присоединится Иоанн Креста, потому что он всегда умеет нас рассмешить…». Это будто бы находится по ту сторону тьмы этого мира, но парадоксальным образом радикализирует наше присутствие в нём: делает нас более открытыми для святости жизни на её собственных условиях… Иногда я говорю себе короткую молитву, — пишет Финли, — в свои продвинутые годы: «Боже, помоги мне быть таким пожилым человеком, каким молодые хотят видеть пожилых. Помоги мне не просто говорить об этом, но ходить так, отвечать на телефон так и говорить со своими внуками так». Мы все пытаемся изо всех сил идти этим путём. Духовная наставница Терез ДесКамп (на фото) замечает, что даже в самой глубокой тёмной ночи в человеке сохраняется стремление служить другим: Думаю, можно уверенно сказать, что тёмные ночи действительно включают потерю смысла, потерю радости и потерю уверенности. Сомнение и самосомнение становятся частыми гостями, как и глубокая скорбь. Но, говорит она, если я переживаю тёмную ночь, во мне всё равно остаётся способность видеть комическое в жизни. Я всё ещё могу смеяться. Я могу глубоко чувствовать печаль, растерянность и ужас происходящего — и, возможно, не ожидать, что всё скоро станет лучше. Но я могу смеяться, чаще всего — над собой. Я отношусь к себе легко. И ещё яснее — я буду способна к состраданию. Тёмная ночь не уменьшает нашу способность заботиться о других. Напротив, она увеличивает её. И порой забота о других — это единственное, что облегчает страдание от утраты внутреннего ориентира. Тёмные ночи не уничтожают наше «я», а лишь смещают фокус с эго на других. Я могу больше не ощущать утешительной уверенности, что я хороший человек, или близости к тому «Богу», которого прежде переживала так интимно. Но повседневная жизнь будет наполнена осознанием драгоценности всякой жизни. Тёмная ночь усиливает наши связи со всеми живыми существами. В тёмной ночи я глубоко чувствую печаль — и радость — другого. Здесь может быть темно, но здесь полно любви.

Пережить сомнение Святой Иоанн Креста описывает сомнение, которое потрясает душу в тёмной ночи, когда исчезает всякое чувство присутствия Бога и возможность познать Его. Мирабай Старр переводит фрагмент из классического труда Иоанна Креста «Тёмная ночь души»: Глубокие страдания души… возникают не столько от сухости, которую ей приходится переносить, сколько от растущего подозрения, что она сбилась с пути. Она думает, что все духовные благодеяния закончились и что Бог оставил её. Она не находит ни поддержки, ни утешения в святых вещах. Уставая, она тщетно пытается упражняться в тех способах молитвы, которые раньше приносили плоды. Святой Иоанн Креста ободряет тех, кто переживает эту тёмную ночь, довериться тишине, которая приходит, когда мы оставляем попытки говорить с Богом с помощью слов: Сейчас не время для рассудочной медитации. Напротив, душа должна предаться миру и тишине, даже если она убеждена, что ничего не делает и теряет время. Она может подумать, что отсутствие желания размышлять о чём-либо — верный признак её лености. Но простое терпение и постоянство в состоянии бесформенной молитвенности, пока она «ничего не делает», совершают великие дела. Всё, что требуется сейчас, — это дать душе свободу, оставить её необременённой, позволить ей отдохнуть от идей и знаний, перестать тревожить себя мыслями и медитацией. Душе следует довольствоваться любящим вниманием к Богу, без волнения, без усилий, без желания «вкусить» или почувствовать Бога. Эти стремления только смущают и отвлекают душу от мирного покоя и сладостной лёгкости, присущих дару созерцания, который ей предлагается. Душа может продолжать беспокоиться о том, что она теряет время. Она может думать, что лучше заняться чем-то другим, раз уж она не может ни думать, ни действовать в молитве. Пусть она спокойно переносит эти сомнения. Теперь нет другого пути к молитве, кроме как уступить этой сладкой лёгкости и широте духа. Если душа попытается снова задействовать внутренние способности, чтобы что-то достичь, она лишь растратит то добро, которое Бог вливает в неё через тот мир, в котором она просто пребывает… Лучшее, что душе сейчас можно сделать, — не обращать внимания на то, что её внутренние способности как будто ускользают… Ей нужно уйти с дороги. В мирном изобилии пусть она скажет «да» тому вливаемому свыше созерцанию, которое Бог ниспосылает ей… Созерцание — это не что иное, как таинственный, мирный, любящий приток Бога. Если дать ему пространство, оно воспламенит душу духом любви.

Встреча с Возлюбленным Вдохновлённая учением Иоанна Креста, Мирабай Старр приглашает нас довериться трудному пути незнания: Пора войти в пустыню. Ты не можешь взять с собой ничего: ни свою утеплённую бутылку с холодной водой, ни нож, ни даже изюминку. Ты не можешь взять спальник. Никакого телефона, никакой карты. Оставь солнцезащитный крем. Сгореть. Пора вступить в полное не-знание — и, через это не-знание, прийти к подлинному знанию. Разум становится препятствием на этом пути. Чувства вводят в заблуждение. Оставь их на крыльце, когда тихо ускользнёшь среди ночи. Будь очень осторожен, закрывая за собой дверь. Те, кто живут с тобой, не поймут твоего поиска. Они попытаются удержать тебя дома. Уходи. Иди сейчас же. Никто не утверждает, что это путешествие будет лёгким. Твои чувства будут жаждать знакомой сладости, которая напоминала им о времени, когда Святой питал их от собственной груди. Интеллект будет метаться в темноте, впадая в панику. Не обращай внимания. Иди через ночь. Сиди неподвижно днём и наблюдай чудо дыхания, как оно тихо наполняет твои лёгкие и вновь оставляет их. Проведи сорок дней в пустыне, и сорок ночей. Не сдавайся. Худшее, что может случиться, — ты умрёшь. Умрёшь для своей раздробленной личности и возродишься в своём Божественном «я». Войди в знание сквозь игольное ушко не-знания. В тишине наконец услышь голос Святого. В самопожертвовании пустоте — будь наполнен Возлюбленным. ⸻ Мирабай Старр приводит свой перевод стиха Иоанна Креста «Глоса о Божественном»: Я не отдал бы свою душу за всю красоту этого мира. Лишь ради одного я рискнул бы всем: ради не-ведомо-чего, что скрыто в сердце Тайны. Вкус конечных удовольствий ни к чему не ведёт. Он лишь изнуряет желание и портит вкус. И потому я не пожертвовал бы душой ради всей сладости мира. Но я рискнул бы всем ради не-ведомо-чего, что скрыто в сердце Тайны. Щедрое сердце не падает перед лёгким, но восстаёт в бедствии. Оно ни на что не соглашается. Вера возносит его всё выше и выше. Такое сердце вкушает не-ведомо-что, что можно найти лишь в сердце Тайны. Душа, которой коснулся Бог, горит любовной тоской. Её вкусы преображены. Обычные наслаждения причиняют ей боль. Она подобна человеку в жару: ничто больше не имеет вкуса. Всё, чего она желает, — это не-ведомо-что, запертое в сердце Тайны… Я никогда не потеряю себя ради того, что могут отведать чувства, и ни ради того, что способен постичь ум, каким бы возвышенным, каким бы сладостным оно ни было. Я не задержусь на красоте, не остановлюсь перед благодатью. Я устремляюсь к не-ведомо-чему, что глубоко внутри сердца Тайны.