Тексты Тела

Отдайся Данна Фолдс Жизнь не поддается контролю. Попробуй отвести молнию, остановить торнадо. Перекрой поток – и он найдет новое русло. Сопротивляйся, и прибой собьет тебя с ног. Отдайся, и благодать вознесет тебя. Единственное, что известно – мы способны вместить всё: Дикость и слабость, страх, Фантазии, неудачи и успехи. Когда потеря срывает с петель двери сердца Когда горе туманит твой взгляд отчаянием Практика становится просто способностью выдерживать правду. Ты делаешь выбор отпустить привычный способ бытия, и целый новый мир предстает перед твоим заново рожденным взглядом. (перевела Наташа Пресс) #therapypoetry

— Могу я попросить тебя закрыть глаза и представить себе, что ты находишься прямо в этом центре? – вкрадчиво продолжает мой спутник (исключительно в переводе с греческого). – Хорошо. А теперь опиши мне, что ты видишь. О, это сладкое слово «опиши»! Господи, да дай мне волю, я бы только этим и занималась, восклицаю я про себя, и одновременно с этим осознаю, что уж чего-чего, а воли мне Господь дал. Вот именно ее в мой рождественский носок положили сполна. Поэтому я и решила посещать сидящего напротив прекрасного человека – здесь я имею полное, законное, оплаченное мною из собственного кошелька право описывать то, что я вижу (и чего не вижу), причем вслух и перед внимательным слушателем. И тут вдруг. Я понимаю, что сейчас мне описать нечего. Там – пусто. И к буддийской пустоте, и к экзистенциально-кризисному небытию это не имеет ровным счетом никакого отношения. Там — пусто. Нет ни единого элемента текста. — Пожалуйста, проговаривай все, что с тобой происходит, —ненавязчиво взывает к моей осознанности аналитик. Я молчу. И вслух, и про себя. — Тебя что-то напугало? Не говоря ни слова, я встаю и выхожу из комнаты. Он идет за мной, я оборачиваюсь, смотрю ему в глаза, и с неожиданной для себя горечью в голосе, тихо отвечаю: — Нет. Просто там пусто, да и время вышло. Висящие на стене за моей стеной часы отражаются в окне за его спиной. #дорогойдневник

— Скажи…. – начинает он с задумчивостью, которая должна пробудить во мне интерес, доверие, ну или, как минимум, привлечь мое внимание, вечно скользящее где-то между спинкой его стула, потолком и окном, — …скажи, как именно ощущается это напряжение? Попробуй описать телесные симптомы. Смотрит с полупроявленной улыбкой, излучающей человеколюбие, еще десяток-другой лет, и появятся лучики-морщинки вокруг глаз, и чеховский образ можно будет считать окончательно и бесповоротно законченным. Что за пустой вопрос? Как ощущается напряжение?! Как н-а-п-р-я-ж-е-н-и-е. Везде, где ощущения в принципе возможны. А ведь возможно все, нет такого участка моего тела-души-духа, и еще бог знает чего, которое было бы к этому неспособно, потенциально оно присутствует везде. Потенциал – то, что просится, что жизненно необходимо выпустить на свободу, развить или хотя бы заметить. Вот я и работаю над своим потенциалом напряжения. — Какую-то отдельную область выделить сложно, — отвечаю я, разглядывая корешки книг. «Бихейвиоризм, или как научить людей вести себя неприлично». «Загадки разума». «Метафизика ума». «Игры, в которые заигрались люди». Библиотека достойная, ничего не скажешь. Конечно же, то там, то тут маячат тени великих духовных учителей, трансцендировавших персональное, или же удачно описав очередную неудачную попытку сделать это. Хотя кто я такая, чтобы оценивать степень удачности их попыток. У меня ведь нет даже дачи. Да и ДОМА (буквами максимального размера) у меня тоже нет. Inte heller. О-о-о, этот голос я ненавижу больше всего! Голос, который вдруг начинает вставлять отдельные слова или целые фразы на языках, которыми я, по бесправию рождения, конструировать реальность ну никак не должна. Должна, тем не менее, заметить, что по-другому не могу и не хочу. Вот такая она, моя реальность: конструируется мной из разных, зачастую плохо сочетаемых между собой кубиков, крестиков и ноликов. Да, особенно ноликов. «Навсегда расстаемся с тобой, дружок.\ Нарисуй на бумаге обычный кружок.\ Это буду я —ничего внутри. \ Нарисуй его, а потом сотри». Кажется, Бродский. Тот самый, единственный и неповторимый русский поэт, которого знает шведский народ. За исключением, возможно, Пушкина. Но к черту нерукотворное, о любви к нему уже писал Довлатов. — А если все-таки представить себе, что в каком-то месте напряжение концентрируется наиболее сильно? – не сдается мой упрямый знаток человеческой души. Напряжение концентрируется в самой середине меня, на одинаковом расстоянии от всего, в центре, вокруг которого вращается все, что в совокупности именуется Анаис. Незадолго до того, как я родилась, моей романтически настроенной маме кто-то подарил жутко дорогие духи «Анаис-анаис». Запах (а также упаковка, цена и искренность дарящего) произвели на нее столь неизгладимое впечатление, что она решила назвать меня половиной флакона с парфюмом – Анаис. И точка. — Где-то в области сердечного центра, — подкованно, со знанием дела, а также принятой в его кругах терминологии, отвечаю я. Терминология —вообще штука странная. Мало нам того, что язык и так конструирует реальность, так нет же – мы с жаром плодим ей подобных, создавая вербально все новые и новые миры. Когда Деррида плакал, специалисты разной степени широты и узости возводили бесчисленные вавилонские башни в масштабах массовой застройки. Я относительно свободно говорю на трех языках, включая тот, который именуется родным. Но на самом деле количество языков в моей голове бесконечно. Для каждого человека, каждой ситуации, каждой работы, каждого душевного порыва требуется свой, непохожий на остальные язык.

К вопросу об особенностях вербальной памяти двадцатилетней давности, сохранившихся в живом журнале (в трех частях) Текст, текст, текст… Paroles, paroles, paroles… Почему многие считают, что текст и слова – одно и то же: слова пусты. В них нет ровным счетом ничего, кроме некоторого количества букв и денотатов. Конечно, при условии, что они не становятся текстом. Текст – это то, что существует между мной и миром. Словно экран или ширма, а иногда – как переходник, телефонный провод. Способ защититься или соединиться. Думала я, но ошибалась. Текст – это просто мой способ жить, независимо от того, записываю я его или нет, мое второе «я», двойник, всегда отстающий на полшага, но при этом неизменно оказывающийся впереди. Я ненавижу его, нерожденного, слепо восхищаюсь им, появившимся на свет, готова до потери сознания разглядывать, поучать, разбирать по полочкам строк и вешалкам страниц усыновленного или удочеренную. Единственное, чего мне никак не удается сделать — признать текст своим. Смириться (возрадоваться, провозгласить, скорбно смахнув навернувшуюся слезу) и не покривить ни душой, ни губами, признавая, что это – мое. Не я сама, а мое — я создала это, слепила из всего, что у меня было и чего никогда не было и не будет, а потом оторвала от себя со слезами, соплями, кровью и лимфой и подкинула вверх. Шар бесконечно вращается во всех мыслимых направлениях, и я даже не знаю, есть ли в нем что-то, кроме самого вращения. Есть ли в тексте что-то кроме самого текста? Конечно. Возможно. С малой долей вероятности. Именно вероятность – вот что смущает меня больше всего, оставляя в постоянном, ни на секунду не утихающем внутреннем диалоге. «Вероятность» определяется процентным содержанием «веры», а я… Должна признаться, я совершенно не верю в свои тексты. Ни на грамм. Ни на один, ни на двадцать один. Они существуют, а я верю в них не больше, чем в домового, ну и уж точно не больше, чем в ангелов. То есть ты хочешь сказать, что в ангелов ты веришь, а в свои тексты – нет? Ну конечно, что за дурацкий вопрос! Все знают, что ангелы есть, а моих текстов – нет. Эмпирически проверить элементарно: людям даются откровения, они снимают про ангелов кинофильмы, пишут песни, рисуют картины, на худой конец – когда приходится совсем худо – молятся. А что тексты? Да, собственно, ничего….». Я откашлялась, чувствуя, как горят щеки, от того, что на протяжении всего монолога я говорила каким-то чужим, неприятным голосом, на который совершенно нельзя положиться. Особенно в тяжелую минуту психоаналитического часа. — Что ты сейчас чувствуешь? Боже, как же я ненавижу этот вопрос! Ну откуда мне знать, какое именно из множества микроскопических движений моей нехитрой женской души он имеет ввиду! Если бы я могла, то обязательно сказала бы ему: «Сейчас я ощущаю довольно сильное напряжение в области солнечного сплетения, на грани с болью, биение сердца и жар в груди, чувствую смущение от того, что вы смотрите мне в глаза, после того, как я вам прочитала «это», чувствую сильнейшее, а если немного преувеличить – непреодолимое, желание выбежать вон, хотя когда это у меня бывали желания, которые я не могла преодолеть…». Но вслух я довольно спокойно отвечаю: — Присутствует некоторое напряжение. И ведь это тоже правда: если я и ощущаю временами то самое «присутствие», о котором пишут все великие просветленные умы, то чаще всего это присутствие напряжения. Некоторого. Аналитик – который, конечно же, не мой, точно также, как и тексты — смотрит на висящие у меня за спиной часы. Наивный, думает, что если повесить часы у клиента за спиной, то его мельком скользнувший по ним взгляд пройдет для «пациента» незамеченным. При полном отсутствии некоторого напряжения. Да я же судорожно регистрирую каждое его движение, его едва заметное ерзание на стуле, каждый взгляд, говорящий мне о том, что он-то присутствует, находясь в постоянном состоянии «раппорта», а я… А что – я? Я начинаюсь и заканчиваюсь с текста.

Сегодня ведь Пепельная Среда. Время перечитывать Элиота. С 2005 года у меня такая традиция — перечитывать это стихотворение в этот день. В переводе Степанова. Ибо я не надеюсь вернуться опять Ибо я не надеюсь Ибо я не надеюсь вернуться Дарованьем и жаром чужим не согреюсь И к высотам стремлюсь не стремиться в бессилье (Разве дряхлый орел распрямляет крылья?) Разве надо роптать Сознавая, что воля и власть не вернутся? Ибо я не надеюсь увидеть опять Как сияет неверною славой минута Ибо даже не жду Ибо знаю, что я не узнаю Быстротечную вечную власть абсолюта Ибо не припаду К тем источникам в кущах, которых не отыскать Ибо знаю, что время всегда есть время И что место всегда и одно лишь место И что сущим присуще одно их время И одно их место Я довольствуюсь крохами теми Что даны мне, и в них обретаю веселость Оттого отвергаю блаженный лик Оттого отвергаю голос Ибо я не надеюсь вернуться опять Веселюсь, ибо сам себе должен такое создать Что приносит веселость И молю, чтобы Бог проявил свою милость И молю, чтобы я позабыл Все, над чем слишком долго душа моя билась Чтобы слишком понять Ибо я не надеюсь вернуться опять И твержу это, чтобы Завершенное не начиналось опять Чтобы к нам судия проявил свою милость Ибо крылья мои не сподобятся боле В небо взвиться, как птичьи В небо дряхлое, маленькое и сухое Много меньше и суше, чем дряхлая воля Научи нас вниманью и безразличью Научи нас покою. Молись за нас, грешных, ныне и в час нашей смерти Молись за нас ныне, и в час нашей смерти.

К СВЕТУ ДЖОН О’ДОНОХЬЮ Свет не проникает в суть вещей. Для этого нужна тьма: Замечать внутреннее, Питать стремление пройти Через места, где смерть Своим особым способом Превращается в жизнь. В слепящем неоне современности Да не устанут наши глаза От сияющего на поверхности От жажды, голода и влечения. Глядя в сердце, Да наполнятся наши глаза добротой и трепетом живого огня свечи. Да станут поиски нашего ума Равными скрытым Расщелинам и уголкам, Где пребывает тайна, Сияющая ускользающим светом. Мы заточены В темном доме страдания, Но этот лунный свет находит окно. Мы предаем и теряем себя, Но резкий дневной свет Сделает нашу тень ясной. Мы любим, и утренний свет Освещает наши шаги Над водами. Мы стареем, и сумеречный свет Подсвечивает сокровища Полей нашей памяти. Но когда мы начинаем искать Бога, Пусть нас сначала окутает ночь, Мы наденем утренний ум, И ощутим прилив света, Медленно проливающегося внутри Цветом и тишиной Обретенного мира. (перевела Наташа Пресс)

В практике Дисциплины Аутентичного Движения сталкиваюсь с новым для себя опытом фрагментации. За 20 минут движения я наблюдаю девять фрагментов, на первый взгляд не связанных между собой, но объединенных в единое целое. Такой опыт касается моего сердца сильнее, чем линейный. В поэзии фрагментация обозначает использование отдельных или незаконченных фраз и образов, что создает ощущение прерывистости или бессвязности текста. Эта техника часто отражает хаотичную природу мышления и эмоций, и дает поэту возможность передавать сложные идеи и чувства. В отличие от традиционных нарративных структур читатель более активно вовлекается в создание смысла текста. Иду через мост и вижу фрагментацию льда. Иду на моноспектакль «Следующая станция» и наблюдаю фрагментацию текста, фрагментацию опыта и вижу в этом целое, которое куда больше суммы частей. Человека, который больше, чем сумма его страданий. И это не психотический хаос, а ясное поэтическое движение фрактальной природы сознания. Льдины, рисунок которых проявляет течение под ними. #дневникпрактики

ВО ВРЕМЕНА ПЕРЕХОДА ТОМ ХАЙРОНС Влажный тоннель подземного мира, тьма сжимает тебя как скверна, крепко вцепившись зубами черного пса, плотна как туман, где не повернуться. Здесь пробуждается тёмная ночь души, где нельзя ни идти дальше, ни вернуться обратно, не сломав свой мир, окаймленный жутким переходом из одних великих покоев жизни в другие. Какая глупость или гениальность привела тебя сюда, на тёмный край известного, к этому тоннелю плотной невозможности? И что спасёт тебя от ужасной и плодородной боли? Ничего не делать — невозможно, но вся твоя жизнь дрожит, корчится и замирает. Этот текст не спасёт тебя, не спасут ни фолианты, ни брошюры на полках искусства шириной в слово, ни твои знания, ни опыт. Можешь уйти в пустыню в аскезу палящего солнца, слушать койотов сидеть с камнями и иссохшими деревьями: и они не спасут тебя. В чаще зеленых лесов можешь молиться мхам и дубам, прижиматься лицом к гранитному богу и чистому бурлящему ручью: это не спасёт тебя. На вершину горы в когтях орёл унесёт вдаль от тебе известного мира, в восходящее око солнца; секиры зари рассекут оковы привычного существования; на секунду ты оставишь силу притяжения и вспомнишь бесконечное родство со всем живым; Но и это тоже не спасёт тебя. В мертвенной ночи держись за незнание, хотя и это тоже не спасёт тебя. Только одно: Шаг за шагом ступать верность храня великому намерению что путеводной звездой привело тебя в это неимоверное место, наедине с мучительной болью, собственной жизни. Молись же теперь, но не потому что молитва спасёт, а лишь затем, что ты исчерпал все запасы уловок и стойкости и доставшихся по наследству сил а богатство тут не в ходу, в час темнейшей зари. Можешь молиться матери очага, пусть заберёт тебя и накормит, усадив у огня. Она не спасёт тебя: не оскорбит твоё рождение ложным утешением. Можешь молиться вечным богам и богиням, но они не заходят в эту долину за поворот. Лучше молись божествам дверных петель и проходов, тем, кто знает темный проход, по которому движешься ты. Вот в чём твое страдание: в этом нет ни грамма жестокости. Оказаться в этом переходе — не значит стать фаталистом, ибо все, что есть ты, теперь начнёт умирать, оставляя за собой все определённости, накопленные тобой в побитой временем сокровищнице. Да, придётся зайти во все камеры сердца, что раскрывается в такт с биением зова души. В каждой из них может оказаться сирота в перьях, который — однажды — вернёт тебе полёт. И что потом? Время, милый. Вселенная постоянно вертится и эта боль найдёт утешение, ибо весь твой мир может разбиться как стеклянный шар, что казался ребенку всем миром. Теперь Время твой союзник, и Благодать. Дай им качать тебя как меха, как дыхание или пульс неизвестного Бога, или матка апокалипсиса истинной и безграничной Матери. Алмазы упадут с утёса этого отчаяния. Ты вернёшься к жизни и она уже не будет прежней, но ты вернёшься и — однажды — с трудом узнаешь свои ладони при свете дня. Вот в чём секрет, хоть знание и не спасёт тебя от страдания этого перехода: За твоим плечом стоит ангел, невидимый, черный и сияющий, древняя взрывающаяся звезда, чей обет на все времена — не дать тебе избежать жизни на дальнем конце этого прохода, наконец дойти до этого святилища, до этого неудержимого и чудесного рождения. (перевела Наташа Пресс, оглядываясь через плечо)

Сегодня день рождения удивительного музыканта Дэвида Сильвиана. Один из моих любимых его проектов Nine horses. Любимый альбом по ссылке выше. Песня дня https://youtu.be/k5hp4nIJd-8?si=HIrUyZWUfOvgynXt

https://g.co/kgs/K7JipNX

Жизнь как искусство Совместный эфир с Дмитрием Соланом, 28.02 в 11:00 мск Что если главное произведение искусства, которое ты создаёшь - это твоя жизнь? Прислушайтесь, какое состояние рождает в вас этот вопрос. Прилив вдохновения? Неудовлетворенность?Радость? Страх ответственности? Чувство свободы? Что если творчество - это наше естественное состояние, когда мы открыты новому внутри и извне? Музыка дыхания, поэзия утреннего кофе, танец потягивания… Во что это жизнетворчество может перерасти? Что еще я со-творяю собой в мире? Какие еще пространства для аутентичного, свободного проявления открываются из такой перспективы? Этими и другими вопросами, ответами, размышлениями и практическими приемами мы планируем в 11:00 мск делиться на совместном эфире с Дмитрием Соланом. Дима - глубинный психолог, соматический терапевт, писатель, путешественник. Автор метода интегральная сказкотерапия, блога и книги "Иное в обыденном". Практик традиционного шаманизма. Ссылка на зум, где пройдёт встреча, в 10:45 мск появится у Димы на канале: https://t.me/inoe_v_obydennom Заглядываете на творческий огонек!

Буду на практике, а так обязательно зашла бы на огонек — думаю, это будет интересная встреча двух очень интересных людей. Вдруг кому-то из вас ко времени?