ПРОСТРАНСТВО ТИШИНЫ

Системы богатства Ричард Рор размышляет над учением апостола Павла о «мире, плоти и дьяволе», чтобы прояснить системный и часто скрытый характер зла, включая экономические структуры. На протяжении большей части истории мы верили, что зло — это почти исключительно результат «плохих людей», и что наша задача — превратить их в хороших. Мы думали, что этого достаточно, чтобы изменить мир. Иногда это действительно срабатывало! Но лишь в XX веке папы и многие моральные богословы начали говорить о коллективном грехе, институционализированном зле, системном насилии и структурном расизме. Эти слова до сих пор звучат ново для большинства людей, особенно для тех, кто извлекает выгоду из подобных иллюзий. Я считаю, что личное зло совершается довольно свободно, потому что оно подпитывается и оправдывается нашим неосознанным, негласным согласием с тем, что определённые формы зла «необходимы ради общего блага». Назовём это системным злом. Однако если быть честными, нас это оставляет внутренне расколотыми. Мы называем войну «добром и необходимостью», когда она служит интересам государства, но осуждаем убийство. Национальная или корпоративная гордость поощряется, а личное тщеславие — грех. Капитализм вознаграждается, но личная жадность или чревоугодие считаются плохими (по крайней мере, раньше так было). Ложь и сокрытие информации считаются допустимыми, если это защищает могущественные системы — церковь, политические группы, правительства, — но отдельному человеку врать нельзя. В итоге мы оказались неспособны распознать и победить тиранию зла на его самом невидимом, институциональном и укоренившемся уровне. На этой стадии зло становится не только привычным, но и идеализированным, романтизированным, даже «слишком большим, чтобы упасть». Это то, что я называю «дьяволом», а Павел — «престолами, господствами, начальствами и властями» (Колоссянам 1:16) или «духами злобы поднебесной» (Ефесянам 6:12). Это были его донаучные слова для обозначения корпораций, институтов и государств. Всё, что считается выше критики и скрывается в «духе времени», рано или поздно — обычно довольно скоро — становится демоническим. Когда речь заходит о деньгах и зле, смысл и использование денег часто запутаны мелким шрифтом и туманными терминами, понятными лишь узкому кругу экономистов: аннуитеты, проценты (ростовщичество когда-то считалось тяжким грехом!), нефидуциарные сделки, обратные ипотеки и так далее. Действительно, дьявол кроется в деталях! Обычный человек остаётся во власти этих «новых клириков», которые единственные якобы знают, как нас «спасти» с помощью «непогрешимых законов рынка» и «финансового результата» всего на свете. Они используют язык религии и трансцендентности, чтобы говорить с тем же авторитетом, какой раньше позволялся только богословам и проповедникам. Позволив «миру» уйти от ответственности, мы сосредоточили всё моральное внимание на алчных и честолюбивых личностях. Мы пытались изменить отдельных людей, не замечая, что каждый из них уже стоит на коленях перед силами и властями рынка и других систем. В большинстве современных стран наш моральный компас сбит с основания.

Богатые доброй волей А что, если дефицит — всего лишь культурная выдумка, фикция, отгораживающая нас от более совершенного образа жизни? — Робин Уолл Киммерер, The Serviceberry Потаватоми-ботаник и писательница Робин Уолл Киммерер критикует нашу одержимость экономическим ростом: Угроза настоящего дефицита, нависшая над горизонтом, — результат безудержного капитализма. Извлечение и потребление ресурсов превосходят способность Земли восполнять то, что мы из неё забираем. Экономика, основанная на невозможности бесконечного роста, ведёт нас к кошмарным сценариям. Я содрогаюсь, когда слышу в экономических сводках радостные заявления об ускорении темпов роста, будто это что-то хорошее. Возможно, это хорошо для некоторых у власти — на короткое время, — но для других это тупик. Это двигатель вымирания. Киммерер узнаёт о преимуществах «экономики дара» от местной фермерши и предпринимательницы, которая время от времени бесплатно угощает соседей ягодами сервисберри (ирги). Полли имеет репутацию женщины, которая смотрит на жизнь без лишних иллюзий… «Это вовсе не альтруизм, — настаивает она. — Вложение в сообщество всегда возвращается каким-то образом. Может, люди, приходящие за иргой, потом вернутся за подсолнечниками, а потом и за черникой. Конечно, это дар, но это ещё и хорошая реклама. Дар укрепляет отношения, а это всегда хорошо…» Валюта этих отношений со временем может обернуться деньгами, ведь Полли и Эду нужно оплачивать счета… Даже когда что-то продаётся как товар, к нему всё равно прикреплён дар отношений. Но взаимность дарения простирается гораздо дальше следующего покупателя — в целую сеть связей, не основанных на транзакции. Полли и Эд «накапливают добрую волю» — так называемый социальный капитал… Мне близка идея экономики дара — возможности отступить от изнуряющей системы, которая всё превращает в товар и лишает большинство из нас того, чего мы действительно жаждем: чувства принадлежности, связи, смысла и красоты — того, что невозможно продать и купить. Я хочу быть частью системы, где богатство означает «достаточно, чтобы делиться», где удовлетворение собственных нужд не отравлено разрушением этой возможности для других. Я хочу жить в обществе, где валютой обмена является благодарность и бесконечно возобновляемый ресурс доброты, который лишь умножается, когда им делятся, а не обесценивается от использования… Я не думаю, что рыночный капитализм исчезнет: безликие институты, извлекающие из него выгоду, слишком прочно укоренились. Воры очень сильны. Но я не считаю утопией мечту о создании стимулов для взращивания экономики дара, существующей рядом с рыночной. Ведь в действительности мы стремимся не к безликой прибыли «сверху вниз», а к взаимным, личным отношениям лицом к лицу — естественно изобильным, но ставшим редкостью из-за анонимности крупной экономики. У нас есть сила изменить это — развивать локальные, взаимные формы экономики, которые служат сообществу, а не подрывают его.

Свобода для более полной жизни Ричард Рор размышляет о том, как Франциск Ассизский понимал такие слова, как «грех» и «покаяние»: Для святого Франциска Ассизского «покаяние» не было формой бегства или аскезы-избегания, а проактивным, свободным прыжком в саму проблему. Это та же свобода, которую мы видим у Иисуса, когда Он говорит: «Вы не отнимаете у Меня жизнь, Я отдаю её Сам добровольно» (Ин. 10:18). В первых словах своего Завещания Франциск блестяще пишет: «Господь даровал мне, брату Франциску, вот так начать жить в покаянии: когда я был во грехе, мне казалось слишком горьким смотреть на прокажённых. Но Сам Господь привёл меня к ним, и я оказал им милосердие. И когда я ушёл от них, то, что казалось мне горьким, обратилось в сладость для души и тела. И после этого я немного медлил, а потом оставил мир». Фраза Франциска «оставил мир» не означала уход из творения. Это означало уход из того, что мы могли бы назвать «системой». Франциск покинул привычный порядок вещей и начал альтернативный образ жизни, который в то время назывался «жизнью в покаянии» или отказом от системы. Он решил сосредоточиться на облегчении нужд и страданий других, а не на личном продвижении. Большинство наших решений обычно основаны на эгоистических предпочтениях и выборе. Именно эту жизнь мы призваны «оставить», именно это «я», по словам Иисуса, должно «умереть», чтобы мы вошли в наше Большое Житие, в наше Истинное Я. Свобода для Иисуса и Франциска была чисто и просто свободой от себя — и именно поэтому свободой для мира. Это совершенно иное, чем наше западное понимание свободы. Чтобы быть свободными для полной и подлинной жизни, мы должны, попросту говоря, освободиться от нашего малого «я». Франциск понимал, что Иисус совсем не был заинтересован в привычной задаче «управления грехом», которую многие священнослужители считают своей обязанностью. Он видел, что Иисус не был ни удивлён, ни возмущён тем, что мы обычно называем грехом. Иисуса возмущала боль и страдание людей. Что ещё означают все истории об исцелениях? Они составляют половину Евангелий! Иисус не сосредоточивался на грехе. Он шёл туда, где была боль. Где бы Он ни находил человеческое страдание — туда Он шёл, там касался и там исцелял. Франциск, который всю жизнь хотел только одного — подражать Иисусу, поступал так же. Но мы не сможем так жить, и даже представить это, если нашим первым вопросом всегда будет нечто вроде: «Чего хочу я?» «Что я предпочитаю?» или «Что мне приятно?» В великой перспективе это вообще не имеет значения. Мы вовсе не свободны, пока не освободимся от самих себя. Это настолько просто — и настолько трудно.

Евангелие в жизнь и жизнь в Евангелие Мишель Данн (на фото) — исполнительный директор Franciscan Action Network, организации, которая стремится воплощать францисканские ценности в своей работе ради справедливости для земли и бедных. В одном из недавних выпусков донорской рассылки The Mendicant Центра действия и созерцания (CAC) Данн описывает своё углубляющееся понимание францисканского свидетельства: «Из Евангелия в жизнь и из жизни в Евангелие» — это фраза из Правила мирянского францисканского ордена, которая озадачила меня, когда я впервые её прочитала. Я почувствовала призвание присоединиться к Ордену в 2013 году, в период неудач и кризиса в моей жизни. Когда я изучала Правило, я думала, что понимаю, что значит “из Евангелия в жизнь”. Я должна читать Евангелие Иисуса и применять то, что нахожу там, к своей жизни. Но “из жизни в Евангелие”? Что это может означать? Размышляя над этими словами из Правила, я позволила им работать во мне на протяжении нескольких лет. Через свои писания и пример святой Франциск научил меня жить в родстве со всем человечеством и всем творением. Новый духовный путь побуждал меня уделять время более глубокому изучению и более постоянной практике созерцательной молитвы. Мой новый францисканский путь также словно раскрыл моё сердце. Услышав всё громче звучащие призывы к расовой и экономической справедливости, заботе о земле и многим другим вопросам в 2017–2021 годах, я больше не могла игнорировать их или думать, что они меня не касаются. Когда я выходила из зоны комфорта, чтобы проявить солидарность — иногда принимая на себя юридические или личные риски, — некоторые библейские отрывки начинали сиять для меня по-новому, откликаясь на мои реальные опыты активизма и общественной защиты. Например, если раньше я всегда понимала учение Иисуса «возьми крест свой и следуй за Мною» лишь как призыв терпеливо сносить страдания, присущие повседневной жизни, то после долгого, морозного дня на климатической акции протеста в декабре 2019 года я пришла к совершенно иному пониманию. Перечитывая этот рассказ (в Мк. 8, Мф. 16 и Лк. 9) по совету моего друга и наставника, преподобного Джона Дира, я вдруг поняла, что Иисус говорил не о терпении в повседневных трудностях. Столкнувшись с нарастающим давлением — в том числе со стороны своих друзей — замолчать и перестать обличать несправедливость, Иисус предельно ясно дал понять, что следование за Ним потребует самопожертвования, неудобств и, возможно, опасности. Как я могла не видеть этого раньше? Возможно, именно это новое прочтение и означало «из жизни в Евангелие». Францисканский путь приносит новые вызовы, но вместе с тем и дарует спутников для дороги. В 2021 году я оставила долгую карьеру, чтобы присоединиться к Franciscan Action Network, где мы строим межпоколенческое движение за справедливость, мир и целостность творения, укоренённое в Евангелии и примерах святых Франциска и Клары. Наши десятки Franciscan Justice Circles по всей стране ежемесячно собираются небольшими группами, где мы молимся и действуем вместе, вновь и вновь открывая, что значит идти из Евангелия в жизнь и из жизни в Евангелие.

Пророческая жизнь Меня снова и снова поражало на протяжении всей жизни, что универсальная программа социальной справедливости Франциска заключалась в том, чтобы жить простой жизнью. В противном случае мы всегда остаёмся частью системы, угождая кому-то ради выгоды или больших денег. —Ричард Рор, Everything Belongs (подкаст) Ричард Рор размышляет о том, как пророческая жизнь Франциска и Клары формировала других через их свидетельство: Франциск и Клара были пророками не столько своими словами, сколько радикальным образом жизни, в котором они критиковали систему. Они обрели и внутреннюю, и внешнюю свободу, структурно живя «на краю изнутри» Церкви и общества. Слишком часто люди ищут либо внутреннюю свободу, либо лишь внешнюю, но редко — по моему мнению — стремятся и находят обе. Франциск и Клара это сделали. Их программа справедливости была самой фундаментальной и подрывающей все прочие: очень простой образ жизни вне системы производства и потребления (истинный смысл обета бедности), плюс сознательная идентификация с маргинализированными в обществе (общение святых, вынесенное на самый край). В таком положении мы совершаем дела мира и справедливости не столько действиями, сколько самой своей жизнью. Мы занимаем своё маленькое и достаточное место в великом и грандиозном замысле Бога. Под «жить на краю изнутри» я имею в виду — строить на прочной Традиции («изнутри»), но с новой и творческой позиции («на краю»), где нас нельзя приспособить к целям безопасности, обладания или иллюзий власти. Франциск и Клара поставили себя вне социальных и церковных систем. Франциск не был священником, и мужчины-францисканцы в первые годы ордена не стремились к священству. Их духовность не заключалась в том, чтобы заслуживать или искать признание, карьеру, статус в Церкви, моральное превосходство или Божью милость (которую они знали, что уже имеют). В рамках своей структурной свободы Франциск и Клара обрели также личную, умственную и эмоциональную свободу. Они были свободны от негатива и эго. Такая свобода — это полнота евангельской свободы. Сегодня большинство из нас старается найти личную и индивидуальную свободу, оставаясь при этом внутри структурных коробок и системы потребления, которые мы затем не можем или не хотим критиковать. Наши ипотеки, роскошь и привилегированный образ жизни контролируют всё наше будущее. Те, кто оплачивает наши счета и дарует нам безопасность и статус, определяют, что мы можем и не можем говорить или даже думать. Когда Иисус и Евангелие от Иоанна использовали термин «мир», они имели в виду не землю, не творение и не цивилизацию, которые Иисус явно пришёл любить и спасти (см. Ин. 12:47). Они говорили об идолопоклоннических системах и институтах, которые всегда обращены на самих себя и «всегда проходят» (см. 1 Кор. 7:31). Франциск и Клара показали нам, что можно изменить систему не через негативные атаки (которые, как правило, только раздувают эго), а просто тихо отойдя в сторону и делая это лучше!

Приглашение к отречению Когда Франциска привели к епископу, он не стал медлить… Не дожидаясь, пока к нему обратятся, и не произнося ни слова, он немедленно снял и сбросил с себя все свои одежды и отдал их отцу. —Томас Челано, Первая жизнь Франциска Первая биография Франциска Ассизского описывает момент, когда он публично отказался от своих привилегий, обнажившись и вернув одежду своему богатому отцу перед лицом епископа. История о том, как Франциск стоял нагим во дворе епископа, полностью уязвимый, передаёт нам важнейший момент его процесса обращения. Он избавился не только от одежды и имущества. По сути, он отказался от семейной идентичности, от репутации и от безопасности, которую давал его экономический статус. Для Франциска этот отказ от привилегий был евангельским поступком, приглашением, обращённым и к нам сегодня. Отречение как призвание и дар означает отказ от престижа и привилегий, готовность слушать и принимать критику, учиться использовать свою силу по-другому и в конечном счёте — делиться этой силой. По меньшей мере наша задача, как людей «небедных», заключается в том, чтобы делиться доступной нам властью — нашими ресурсами богатства, образования, влияния и возможностей — с теми, кому они были отказаны. Это не благотворительность и не жест великодушия. Это фундаментальное отпускание, которое позволяет самым структурам, приносящим нам выгоду, преобразиться… Путь отречения — это пожизненный процесс устранения препятствий для любящих и справедливых отношений с ближними на этой земле и движения к подлинному сообществу среди всех Божьих детей, а также среди всех существ и элементов земли — того братства и сестринства, которое видел Франциск. Убирая препятствия на пути освобождения других, мы одновременно убираем препятствия на пути собственного освобождения… Франциск совершил смелый прыжок веры: от позиции привилегии — в мир бедных. Его отречение от мира, хотя и радикальное, не казалось ему тягостным. Мы чувствуем, что для Франциска евангельское обещание исполнилось: то, что он получил взамен, было гораздо больше того, от чего он отказался (см. Мк. 10:28–31). Франциск отрёкся от мира лишь для того, чтобы получить его обратно — в радости… Мы сами оказываемся приглашены Франциском быть безумцами. Возможно ли, что то, от чего мы откажемся, вернётся нам во сто крат? Можем ли мы поверить, что, потеряв себя, мы найдём себя? Франциск, отказавшийся от притязаний на всё, свободен радоваться всему как дару. Совершенно безумно. Непрактично. Подрывно. Даже опасно. Мы можем нейтрализовать вызов и обещание Иисуса и Франциска, вознося их в сферу святости и совершенства, кажущуюся недостижимой. А можем вдуматься в их образ жизни в мире и попытаться последовать за ними — пусть и как безумцы.

Францисканская альтернативная ортодоксия Франциск Ассизский обращал внимание на иные вещи, чем Католическая церковь его времени. Со временем его пророческое свидетельство и акцент на жизни по Евангелию стали «альтернативной ортодоксией» во францисканской традиции. Ричард Рор пишет: В одном из ранних жизнеописаний Франциск наставляет первых братьев так: «Ты знаешь лишь столько, сколько делаешь». Его акцент на действии, практике и образе жизни был основополагающим и революционным для своего времени и остаётся в самом сердце францисканской альтернативной ортодоксии. Для Франциска и Клары Ассизской, одной из его ближайших духовных подруг, Иисус стал тем, кого следует реально последовать и подражать. До этого момента большая часть христианской духовности основывалась на аскетической и монашеской дисциплине, теориях молитвы или академическом богословии, которое зачастую строилось на «правильной вере» или литургических текстах, но не на таком виде практического христианства, которое можно было бы воплотить на улицах мира. Франциск делал упор на подражании и любви к человечности Иисуса, а не только на поклонении Его божеству. Это был значительный сдвиг. На протяжении истории францисканская школа обычно оставалась в меньшинстве внутри Римско-католической и более широкой христианской традиции, однако её никогда не осуждали и не считали еретической — напротив. Она просто делала акцент на иных учениях Иисуса, призывала к новым взглядам и поведению, концентрировалась на полном и окончательном смысле воплощения Бога во Христе. Для францисканцев воплощение касалось не только Иисуса, но проявлялось повсюду. Как говорил Франциск: «Весь мир — наш монастырь!» Отправной точкой для Франциска было человеческое страдание, а не человеческая греховность, и Божье отождествление с этим страданием в Иисусе. Это не ставило его в конфликт с католическими догматами или структурами. Его Христос был космическим и одновременно глубоко личным, его собором было само творение, а предпочтение он отдавал низам общества, а не его вершинам. Он неизменно подчёркивал включение тех, кто считался чужим, вместо образования «клуба избранных», и был скорее мистиком, чем моралистом. В целом Франциск предпочитал бедность эго частному совершенству, потому что Иисус «обнищал ради нас, чтобы мы обогатились Его нищетою» (2 Кор. 8:9). Я искренне думаю, что Франциск нашёл Третий путь — творческую и смелую роль пророка и мистика. По сути, он повторял то, что всегда говорят пророки: послание и средство для его передачи должны быть одним и тем же. И Франциск делал акцент именно на самом средстве, вместо того чтобы бесконечно уточнять или ограничивать словесное послание; это, скорее, «священническая» работа, которую он никогда не хотел брать на себя. И Франциск, и Клара видели ортопраксию («правильное действие») как необходимый параллельный элемент, а может, и предшествующий вербальной ортодоксии («правильному учению»), а не как необязательное дополнение или возможное следствие. Пророк неизменно спрашивает: «Почему вы не делаете того, во что говорите, что верите?»

Франциск и Евангелие Отец Ричард Рор описывает, как учение Франциска Ассизского стало основанием францисканской духовности. Святой Франциск Ассизский (1182–1226) начал свою общину с ясного намерения: «Правило и жизнь Братьев Меньших — это просто жить по Евангелию». Первое Правило (руководство для образа жизни общины), которое он начал писать около 1209 года, было не более чем сборником новозаветных отрывков. Когда Франциск отправил его в Рим, папа посмотрел и сказал: «Это не Правило. Это просто Евангелие». И словно сам Франциск отвечал: «Да — в этом-то и суть! Нам не нужно никакого другого Правила, кроме Евангелия!» Быть францисканцем значит не что иное, как всегда искать «суть Евангелия», как он это называл. Франциск верил, что цель и смысл нашей жизни — жить сердцевиной Евангелия. И, по правде говоря, сердцевина настолько проста; трудность — лишь в том, чтобы воплотить её . Когда Франциск читал Блаженства — вступительную речь Иисуса, — он видел, что призыв к бедности стоит в самом начале: «Блаженны нищие духом» (Мф. 5:3). С тех пор в его понимании Евангелия бедность считалась «основанием всех других добродетелей и их хранительницей». В то время как другие добродетели получают Царство лишь в обетовании, бедность наделена небом уже сейчас: «Ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5:3). Настоящее время! Поэтому францисканская духовность никогда не была абстракцией. Она укоренена в конкретных наставлениях Иисуса своим ученикам, а не в идеологии или конфессиональной определённости. Жизнь Франциска по Евангелию заключалась именно в этом: простой образ жизни. Это было продолжение воплощения Иисуса Христа в пространстве и времени. Это было присутствие Духа, воспринятое как подлинное. Это было быть Иисусом, а не только поклоняться Ему. В своей сути францисканская жизнь — не слова и даже не этика. Это плоть — нагота, уязвимая плоть, неспособная отрицать свои ограничения, неспособная скрыть свои раны. Франциск называл эту внутреннюю наготу «бедностью». Эта чистая перспектива жизни привлекла тысячи людей к новой свободе в Церкви и служении. Религиозные общины всё больше и больше запутывались в стипендиях и богатых земельных владениях. Члены жили лично просто, но как корпорации — безопасно и даже комфортно. Орден нищенствующих (просящих милостыню), таких как францисканцы, был создан, чтобы разорвать этот опасный союз служения и денег. Франциск не столько хотел, чтобы его братья проповедовали спасение (хотя они и это делали), сколько хотел, чтобы они были спасением. Он хотел, чтобы они отображали и отражали жизнь Иисуса в мире — со всей уязвимостью, которую это влечёт. Именно поэтому многие приписывают Франциску выражение: «Проповедуй Евангелие во всякое время, а если станет абсолютно необходимо — используй слова», — как описание его стремления жить Евангелием в каждом мгновении.

Примирение с Землёй В нашем мире больше нет выбора между насилием и ненасилием; выбор стоит между ненасилием и несуществованием. — Мартин Лютер Кинг-младший, «Я вижу Землю обетованную» Богослов Грейс Джи-Сун Ким говорит о миротворчестве в космическом масштабе: На Галилейском холме Иисус сказал: «Блаженны миротворцы» (Мф. 5:9). Чтобы творить мир на Земле, Всемирный совет церквей (ВСЦ) напоминает нам: нам нужно примириться с самой землёй. Господствующие культуры в нашей человеческой семье утверждали, что именно мы — центр творения, а Земля и её существа существуют лишь как объекты для нашего господства и эксплуатации. На вершине этой вымышленной пирамиды творения мы уничтожаем дары мира быстрее, чем он успевает себя восстановить. Из-за такой человеческой разрушительности мы вступили в эпоху, которую некоторые называют антропоценом — временем в истории Земли, отмеченным насилием, разрушением и злоупотреблениями со стороны людей. Отчуждение человечества от творения стало насильственным разрывом, и мы должны трудиться ради мира, чтобы исцелить этот разлад. Давний активист ненасильственного движения отец Джон Дир описывает своё пробуждение к осознанию связи между насилием в мире и насилием против земли: На протяжении десятилетий я был свидетелем разрушений, которые мы, люди, наносим Матери-Земле и её созданиям… Я скорблю о Матери-Земле и о существах, которые умирают из-за нашей системной жадности, насилия и разрушительных привычек. Но я никогда не видел и не чувствовал связи между своим видением ненасилия и продолжающимся уничтожением Матери-Земли. До этого момента. Однажды, сидя дома и изучая Нагорную проповедь, я увидел это прямо перед собой. «Блаженны кроткие», — говорит Иисус в Блаженствах. Томас Мертон писал, что «кротость» — это библейское слово для ненасилия. «Блаженны ненасильственные», — говорит Иисус, словно древний Ганди, древняя Дороти Дэй, древний Мартин Лютер Кинг. — «Они наследуют землю». Вот оно. Блаженны кроткие, мягкие, ненасильственные — они унаследуют землю. Жизнь в ненасилии ведёт к единству с творением и его существами. Жизнь в насилии, напротив, приводит к резкому разладу с творением. В эпоху постоянных войн, ядерного оружия и катастрофического изменения климата послание не может быть яснее. Бог мира, ненасильственный Иисус и Его Святой Дух призывают нас практиковать ненасилие. Так мы сможем отказаться от разрушения природы, вместе возделывать наш Эдемский сад и восстановить творение в его подлинном мире… Именно это видение мира, ненасилия и нового творения — видение обетованной земли перед нами, практика активного ненасилия — открывает путь выхода не только из экологической катастрофы, но и из состояния постоянной войны, корпоративной жадности, системного расизма и крайней бедности. Нам остаётся лишь открыть глаза на реальность творения, быть ему внимательными, принимать его, чтить его и приветствовать его дар мира — и делать это в рамках ненасилия.

Созидание мира — это не «быть милым» «Я не боюсь слова “напряжение”. Я искренне трудился и проповедовал против насильственного напряжения, но есть такой вид созидательного ненасильственного напряжения, который необходим для роста.» — Мартин Лютер Кинг-младший, «Письмо из Бирмингемской тюрьмы» Пастор Элль Дауд, белая активистка-антирасистка, оспаривает представление, что миротворчество означает «быть милым»: Мы, белые люди, любим думать о себе как о «милых»… Но слишком часто эта «милость» связана с удобством. Она о нашем комфорте. Она о контроле. Именно это патологическое стремление быть «милыми» заставляет белых людей смотреть на молодых чернокожих, кричащих на улицах, и говорить: — «Они должны бы сказать #ВсеЖизниВажны». — «Я не против протестов, но разве они должны мешать другим людям?» — «Никто их не услышит, если они будут такими грубыми». Иными словами: «Почему они не могут быть милыми?»… Мы говорим, что ценим «милость», но подобная «милость» — это не доброта, не сострадание, не готовность идти рядом или к самопожертвованию. Это противоположность: подавление и заглушение другого ради самих себя. Дауд размышляет о желании уменьшить напряжение вместо того, чтобы учиться у него: Причина, по которой многим белым людям трудно воспринимать ненасильственные прямые действия как действительно ненасильственные, заключается в том, что они по своей природе вызывают дискомфорт, и это совсем не выглядит «приятным». Но оно и не должно быть приятным. Прямое действие намеренно прерывает привычный ритм нашей жизни, чтобы усилить напряжение. Но это напряжение не ново. Оно не возникает на пустом месте. Оно всегда было — для наших братьев и сестёр с другим цветом кожи. Для цветных людей и других угнетённых напряжение, вызванное маргинализацией, постоянно присутствует и имеет реальные последствия… Расизм подобен насильственному кормлению ядом. Прямое действие — это то, что происходит, когда люди отказываются пить этот яд и вместо этого приносят бутылку с ним к дверям тех, кто их этим кормит, требуя взглянуть на реальность. Прямое действие не создаёт нового напряжения. Оно перераспределяет уже существующее и возвращает его туда, где ему место — к источнику. Многие люди — особенно белые — имеют очень низкий порог терпимости к напряжению. Нас учили избегать его. Наше воспитание приучило нас шарахаться от дискомфорта, видеть в нём нечто заведомо плохое, чего следует избегать любой ценой. Вместо того чтобы входить в напряжение и увидеть, чему оно может научить, мы часто от него отворачиваемся. Но поступая так, мы упускаем дар, которым может быть напряжение: оно открывает правду, приносит ясность и даёт возможность двигаться вперёд.

Принципы ненасилия Мартина Лютера Кинга Отец Ричард представляет краткое изложение принципов ненасилия Мартина Лютера Кинга: Ненасилие — это путь силы, а не путь для трусов. Быть ненасильственным позволяет не отсутствие силы, а открытие другого рода силы. Это выбор, а не капитуляция; это духовность, а не просто тактика. Цель ненасилия всегда заключается в том, чтобы завоевать дружбу и понимание предполагаемого противника, а не его унижение или личное поражение. Оно должно быть направлено на то, чтобы в конечном счёте содействовать процессу примирения, и мы сами должны быть готовы заплатить цену за это примирение. Кинг основывал это на образе жизни и смерти Иисуса, а также на Послании к Ефесянам 2:13–22 и Послании к Римлянам 12:1–2. Противника нужно видеть не столько как злого человека, сколько как символ гораздо большего системного зла, жертвой которого он сам также является. Мы должны направлять свои усилия против этого большего зла, которое разрушает всех нас, а не против самого противника. Существует нравственная сила в добровольном страдании ради других. Христиане называют это «мифом искупительного страдания», тогда как почти вся история основана на противоположном — «мифе искупительного насилия». Ложь, в которую верит почти каждый, состоит в том, что страдания можно остановить, увеличив страдания противника. Это работает лишь в краткосрочной перспективе. В долгосрочной же страдание остаётся и должно каким-то образом проявиться в следующем поколении или в жизни жертв. Готовность вынести боль имеет силу преобразить и поглотить зло — в противнике, в ненасильственном сопротивляющемся и даже в наблюдателе. Именно это делал Иисус на кресте. Это изменяет всех участников и, как минимум, вынуждает власть предержащих публично «показать своё истинное лицо». И да, ненасильственный борец тоже меняется благодаря этому действию. Это называется воскресением или просветлением. Этика любви должна находиться в центре всей нашей жизни, иначе она не сможет быть действенной или подлинной в решающие моменты конфликта. Мы должны учиться черпать жизнь из этого нового источника — в мыслях, словах, эмоциях и делах — каждый день, иначе мы никогда не будем готовы к серьёзным столкновениям или неожиданным унижениям, которые встретятся на нашем пути. Ненасилие опирается на своего рода космический оптимизм, который доверяет тому, что вселенная/реальность/Бог в конечном счёте и полностью на стороне справедливости и истины. У истории есть направление, смысл и цель. Бог/добро более фундаментальны, чем зло. Воскресение будет иметь последнее слово — в этом и заключается обещание события Иисуса. Вечный ветер Духа с нами. Однако мы не должны быть наивными: мы должны понимать, что большинство людей остаётся верным безопасности, общественному имиджу и комфорту статус-кво.